Мария Судьбинская – Конструкция (страница 6)

В «детское общество» попадали все недорослики семьи – у них была отдельная тусовка, как и подобает на семейных праздниках. В их комнате гораздо тише, чем в зале.

Рождественский сжался на своей табуретке – теперь он слишком взрослый, чтобы уйти в детскую. Теперь он должен сидеть здесь до конца, слушать семейные сплетни, смотреть на пьяные рожи родственников и слушать их советы, до которых ему нет никакого дела. Каждый из них знает, что существует единственное верное понимание жизни, каждый из них уверен в собственной правоте. Диалог за столом был Рождественскому неприятен. За столом обсуждался его выбор в обучении. Название его факультета, его будущей профессии отзывались в его голове белым шумом. Весь диалог – сплошной белый шум.

– Да сейчас этих *** бесчисленное множество. Никому он после выпуска будет не нужен! Лучше бы вообще тогда в университет не поступал!

Рождественский слабо чувствовал под собой пол.

– Как же не поступал бы? И в армию бы его забрали!

– Так а в армию всяко надо! Не служил – не мужик.

– Нужно было идти в медицинский. – добавила тетя Люда, покосившись на подругу. – Вон, как твой Сашка! Ему же нравится, вон! А врачи всегда востребованы, и зарплаты у них высокие.

– Да! – гордо выкрикнула Анна. – А самое главное – это очень престижно! Работу всегда найти можно, здесь ты, Люда, права! И как аристократично звучит «Я – врач», понимаете? Понимаешь? – она обращалась к матери Рождественского. – Сказать в кругу знакомых: «Мой сын – врач!». Это же настоящий билет в свет!

– Ну что вы, поступил уже и поступил… – робко выдала матушка Жени. – К тому же второй год уже учится, да, Женечка?

Рождественский совсем заблудился в тумане. Сейчас бы широко открыть глаза и оказаться в другой вселенной – стать эльфом-травником или дварфом-охотником на монстров, полуросликом-бардом или даже остаться человеком и просто гулять глубоко в лесу. Голыми лодыжками задевать мокрую траву. Лечь и уснуть в маковом поле.

Да или хотя бы сидеть в гараже Придыбайло рядом с этим гудящим нагревателем! Любоваться с друзьями украденным тележками, замерять их, пилить их, вырезать из металла каркас!

А он ведь даже ни в чем не виноват – он ведь не специально их всех подвел!

Рождественский робко кивнул. Прошло пару минут, и он встал из-за стола и, как во мгле, вышел в прихожую, в которой тускло горел свет. Из-за закрытой двери детской доносились еле слышные на фоне взрослых разговоры. В прихожей стояло неимоверное количество пар обуви разного размера. На кухне никого не было, и только глаза Людиной кошки, сидевшей на стуле, поджав лапки, мерцали в темноте.

Дверь детской тихонько приоткрылась, и из-за нее выглянул мальчик лет двенадцати, Миша. Он вышел из комнаты, огляделся и, не заметя в прихожей никого, кроме Рождественского, покрался в сторону кухни. Женя, как ему казалось, в последний раз видел Мишу не так уж и давно. Но когда они в последний раз встречались, мальчик был еще совсем с ноготок. Теперь же Миша вытянулся, стал взрослее, изменился в лице.

Мальчик опустил глаза и намеревался пройти мимо, но Рождественский, сам не поняв зачем, придержал его за плечо.

– Привет еще раз, Миш. – тихо сказал он, и мальчик поднял на него свои глаза. – Ты так вырос! Сколько тебе лет?

– Двенадцать. – односложно ответил Миша.

– За тобой уже, наверное, все одноклассницы бегают.

Мальчик на секунду застыл на месте. Он заметно оробел, опустил голову, прикрылся челкой, что-то пробормотал и ушел на кухню. Рождественский некоторое время глядел ему в спину с легкой улыбкой, но вдруг осознал, что он только что сотворил. Улыбка тут же исчезла с его лица, и он побежал в туалет, закрылся на замок и встал перед зеркалом.

– Превращаюсь. – дрожащим голосом сказал он сам себе, глядя на свое неловкое отражение. – Превратился.

Он постарался провести в ванной как можно больше времени, но в пределах разумного, чтобы его не дай бог не спохватились.

Взрослые совсем посходили с ума и включили свою любимую музыку, а это означало, что веселье только начинается. Звуковые волны без всякого труда преодолевали дверь ванной и при большом желании преодолели бы даже бетонную стену, лист свинца и что угодно другое, что не может преодолеть гамма-излучение. Дискотека девяностых была могущественнее гамма-излучения.

Рождественский вернулся в зал, щурясь от громких звуков, и снова присел на табуретку. И тут он заметил одну странность – Алена, судя по всему, уже свыклась с дискотекой девяностых, и ее счастливое лицо и белые зубы совсем не скрывали, что весь этот сабантуй ей искренне нравится. Она болтала с тетей Людой, покачивала головой в такт музыке и даже пила. Рождественский глянул на свой практически полный бокал – в нем отражалось его искаженное лицо, его искаженные глаза, выступающие из-за оправы очков.

Пить на семейном застолье ощущалось, как что-то крайне некультурное, бездуховное, неправильное. Хотя Рождественский часто пил с друзьями, иногда даже пил один, в его голове совершенно не укладывалось, как можно пить в компании всех этих дядь и теть. Еще с детства глядя на то, какими неловкими и безобразными становились его родственники под действием алкоголя, Женя испытывал какую-то невнятную тревогу, желание спрятаться. Неужели он выглядит также, когда пьян?

Они все ведь даже не походили на людей: эта неприятная тетя Люда с ее обвисшей кожей, красными пухлыми щеками и большим нелепым ртом, безобразно измазанным самым старящим оттенком помады. Зато как уверены были ее движения, как громки были ее слова, как ядовито она обсуждала всех других, критиковала все – начиная от одежды, заканчивая чертами лица.

Может быть, дело в компании? Пить с друзьями – приятно, а с родственниками – страшно.

Его пьяный отец вызывал еще большую тревогу. Он вроде не делал ничего плохого, вроде бы даже забавно шутил, но ощущался совершенно чужим.

Над мамой Жени здесь все посмеивались, но никто не считал это чем-то неправильным. Замечала ли это мама – наверное, но она почему-то не выдавала этого и тоже делала вид, что все в порядке. Рождественский очень хотел за нее заступиться, но не находил в себе сил. Да и мама бы не оценила такой выходки.

Кто-то внезапно схватил его за руку – то была очередная родственница, которую Рождественский толком и не помнил. Она не слишком отличалась от тети Люды – была такой же распухшей и на вид деспотичной. Танцевать – кажется, она звала его танцевать под очередную старческую симфонию советского краха, которой так наслаждались все присутствующие. Рождественский не мог сопротивляться – пришлось согласиться, выйти в центр зала и делать вид, что ему весело, пока разговор за столом об их с мамой несуразной жизни все шел, будто бы их и нет в этой комнате. Родственница, крепко держащая его за руки, с каждым моментом становилась все более и более страшной – расплывалась и расплывалась в его глазах, становясь похожей на мертвую рыбу каплю.

Женя рос, и вот – он уже стал их всех выше, но это ничего не исправило. Родственники все также хотят съесть его.

Как же все-таки хотелось подойти к маме и тихонько сказать ей на ушко, что он уже хочет домой, что пора вызывать такси, ведь уже очень поздно и пора спать. И пускай мама бы соврала, что такси скоро приедет, а он бы все равно ей поверил, а после – уснул бы на двух стульях.

Спустя минут двадцать Рождественский снова убежал в темную кухню. Попить воды и постоять. Дверь в детскую, которую он снова заметил краем глаза, все еще манила его. Покою не давало и то, что он уже опозорился перед братом, и тот наверняка рассказал другим детям, какой Женя неприятный, некомфортный и подозрительный человек, под определенным ракурсом смахивающим на маньяка, или, не дай боже, даже на взрослого.

После танца с родственницей Рождественский чувствовал себя крайне неловко. Этот нелепый макабр, подкрепленный обсуждениями за столом, нанес ему критический удар, окончательно ошеломил его. Реальность теперь казалась все менее реальной, а особенно по его восприятию бил контраст, создаваемый его мнимым одиночеством. На кухне было так темно и пусто – стулья отсюда были вытащены в зал, поэтому комната выглядела совершенно голой. Но на полу разливалась полоска света, бьющая из прихожей, граничащей с залом. Эта полоска несла в себе пьяный хохот, все те же обсуждения, все самое мерзкое, собранное с самых разных уголков. Она воспринималась им немыслимо горящей, жгучей. Случайно наступишь – лишишься ноги.

Может, все-таки стоило пойти к детям? Может они простят его, обеспечат его ночлегом, позволят ему спрятаться у себя. Большего ему и не надо.

Но путь к детской тоже лежал через горящую полосу света. Пораздумав, Женя все же осмелился на нее ступить. Ноги вроде как не лишился. А теперь вот и она – запретная дверь детской, которая могла стать его спасением.

Рождественский постучался и заглянул внутрь. В комнате на него смотрели четыре пары удивленных глаз – его братья Миша и Слава, дочь тети Люды Юля, приходившаяся ему двоюродной сестрой, и Кристина, дочка тети Ани. Мальчики сидели на диване и смотрели что-то в планшете, девочки играли в телефоны, каждая по отдельности.

Рождественский закрыл за собой дверь и постарался улыбнуться как можно адекватнее. Больше всего он боялся, что у него неожиданно возникнет постирониченое желание общаться с детьми словами по типу «йоу», «хей», «прикл», которые не употребляли даже во времена динозавров. Благо, это желание было подавлено его страхом быть непостиронично отвергнутым.