Мария Соник – Долг эльфийского короля (страница 4)

Это было… невыносимо. Противоречие разрывало меня на части. Разум кричал о протесте, о унижении. Но тело начинало отвечать, подстраиваясь под его ритм, сжимаясь вокруг его пальца, требуя большего. Из горла вырвался ещё один стон, на этот раз долгий и вибрирующий.

— Вот так, — одобрительно пробормотал он. Его губы коснулись моей шеи, затем опустились к груди. Он взял сосок в рот, и влажное, горячее прикосновение его языка стало последней каплей. Я выгнулась, впиваясь пальцами в простыни. Мир сузился до точек на моём теле, где он прикасался ко мне.

Он убрал пальцы. Я почувствовала пустоту и мгновенное, идиотское разочарование. Но он не заставил себя ждать. Он переместился между моих ног, его руки раздвинули мои бёдра шире. Я увидела его над собой — тёмного, могущественного, прекрасного в своей устрашающей силе.

— Это может причинить боль, — сказал он безжалостно честно. — Потерпи.

Всё во мне сжалось, когда он вошел. Не просто сопротивление — мое тело разрывало. Острая, жгучая боль вырвала из меня короткий, надломленный крик. Слезы хлынули сами, заливая виски. Он замер, вонзившись в самую глубину, и через пелену боли я увидела, как напряглись его челюсти, как вздулись вены на руках, сжимавших мои бедра. Весь он был — сдерживаемая сила, готовая сорваться.

— Дыши, — его голос был хриплым шепотом прямо у губ. — Глубоко.

Я пыталась глотать воздух. И боль, отступая, обнажила невыносимую полноту. Он заполнял всё, каждую складку, каждую частицу меня. Когда он двинулся — медленно, почти с жестокой нежностью — эта полнота зашевелилась, превратившись во что-то плотное, жгучее и неизбежное. Каждое движение задевало что-то сокровенное, заставляя внутренности сжиматься в спазмическом трепете.

Ритм его был неумолим, как удар метронома. Твердые, глубокие толчки, вытесняющие из меня воздух и мысли. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя отметины. А взгляд… Его взгляд пожирал меня. Он ловил каждую судорогу на моем лице, каждую слезу, каждый прерывистый выдох, превращающийся в стон. Я перестала сдерживать звуки. Они вырывались хрипыми, влажными: «Ах… о боже…» — бессвязная мольба, от которой самой было стыдно и жарко.

Внутри меня копилось напряжение. С каждым движением оно росло, становилось тугим, болезненно-сладким узлом где-то в самом низу живота. Мыслей не осталось. Осталось только грубое трение тел, хлопки кожи о кожу, его тяжелое дыхание в ухо, соленый вкус его пота на моих губах. И его запах — дымный, мужской, животный — он стал единственным воздухом.

— Вот так… — его шепот прозвучал как приговор, и ритм изменился. Он стал резче, яростнее, точнее. Боль снова мелькнула где-то на грани, но её тут же поглотила накатывающая волна чего-то такого острого, что я выгнулась, впиваясь ногтями ему в спину.

И тогда он коснулся того места — влажного, воспаленного, невыносимо чувствительного. Один точный, уверенный круг пальцем. Мое сознание взорвалось. Белая, ослепительная вспышка прокатилась по всему телу, выворачивая изнутри. Я закричала, не узнавая свой голос, чувствуя, как всё внутри сжимается в бесконечной, пульсирующей судороге, выжимая из него последние капли здравого смысла.

Он выдержал всего несколько последующих, сильных, конвульсивных толчков, пронзая меня в самой глубине. Его тело вдруг окаменело, из горла вырвался хриплый, сдавленный стон, и я почувствовала, как из него выплескивается горячий, жидкий поток, наполняя меня пульсирующим теплом. Он обрушился всем весом на меня, тяжелый, влажный, дышащий в такт бешено колотящемуся сердцу. А внутри всё еще тихо пульсировало, напоминая о только что пережитом опустошении.

Тишина. Только наше прерывистое дыхание. Он лежал на мне, и его вес прижимал меня к матрасу. Я чувствовала каждое биение его сердца, каждый вздрагивающий мускул.

Постепенно он пришёл в себя. Он поднялся на локти, отстранился, и его член вышел из меня. Я почувствовала пустоту и странную, липкую влагу между бёдер. Он сошёл с кровати, его движения снова стали ловкими, без намёка на усталость. Он подошёл к столу, налил воды из кувшина в чашу и выпил залпом.

Я лежала неподвижно. Физическое наслаждение, дикое и неожиданное, уже отступало, оставляя после себя холодный, грязный осадок. Я только что кончила в руках того, кто купил меня, как вещь. Кто использовал моё тело для своего удовольствия. И моё тело… ответило ему. Предало меня.

Он вернулся к кровати, смочил угол простыни в оставшейся воде и протянул его мне.

— Протрись.

Его тон был безразличным, будто он говорил со слугой. Я взяла ткань и машинально провела между ног. На светлой ткани остался розоватый след. От боли. Или от чего-то ещё.

Он начал одеваться. Я наблюдала, как он натягивает штаны, как его руки застёгивают пряжку пояса.

— Завтра я приду раньше, — сказал он, не глядя на меня. — Не ужинай. Мы поедим вместе.

Он взял свою рубашку, но не стал надевать, просто перекинул через плечо. На пороге он обернулся. Его взгляд скользнул по моему растерзанному телу на кровати, и в его глазах мелькнуло что-то — не удовлетворение, а… оценка.

— Ты справилась. На троечку.

И он ушёл.

Я осталась одна. Запах его кожи, его семени, моего собственного возбуждения витал в воздухе. Тело ныло приятной усталостью, но душа была опустошена, осквернена. Я свернулась калачиком на простынях, всё ещё хранящих тепло наших тел, и наконец позволила слёзам течь. Они были горькими, полными стыда, унижения и пугающего осознания: первая ночь по контракту закончилась. И что-то во мне было сломано безвозвратно. Но что-то другое — что-то тёмное, порочное, голодное — только что проснулось. И это было страшнее всего.

Глава 4: Узник роскоши

Я проснулась от шороха за дверью. Солнечный свет, яркий и безжалостный, резал глаза. Первое, что я осознала — это боль. Нежная, глубокая ломота в мышцах бёдер, непривычная чувствительность между ног, сладковатая боль в сосках. Воспоминания ворвались сонной водой — его руки, его вес, его низкий голос, и то дикое, всепоглощающее наслаждение, что вырвалось у меня из-под контроля. Жаркий стыд залил лицо.

Дверь открылась, но вошла не его высокая фигура, а две эльфийки. Обе были одеты в простые серебристые платья, их лица были прекрасны и абсолютно бесстрастны. Они несли подносы — с едой, с кувшинами, со сложенными тканями.

— Его Сиятельство приказал обеспечить тебя всем необходимым, — сказала одна из них, старшая. Её голос был мелодичным и пустым, как звон хрусталя. — Умывайся, ешь.

Они поставили подносы на стол, сложили одежду настул у кровати и вышли так же тихо, как и вошли. Они не смотрели на меня, не задавали вопросов, не проявляли ни малейшего любопытства. Я была не человеком, а предметом обстановки в покоях их повелителя.

Я встала, чувствуя, как ноет каждая мышца. Простыни были испачканы — следами крови, семени, пота. Свидетельства моей «успешной» первой ночи. Я поспешно натянула сорочку и подошла к столу.

Еда была изысканной: ягоды, похожие на рубины, воздушные булочки, что-то вроде йогурта с орехами. Но на губах всё ещё стоял вкус его поцелуя, и смотреть на еду было противно. Я сделала несколько глотков воды и подошла к купели. Вода уже была налита, тёплая и ароматная. Я сбросила сорочку и погрузилась в неё, стараясь смыть с кожи его запах, его прикосновения, но они, казалось, въелись в саму плоть.

Одежда, которую они оставили, не была моей. Это были лёгкие, почти прозрачные шёлковые одеяния эльфийского покроя — свободные штаны, закреплённые на бёдрах шнурком, и накидка, которая скорее подчёркивала, чем скрывала тело. Я натянула их. Ткань была непривычно мягкой, скользящей по коже. Я чувствовала себя переодетой куклой.

День тянулся бесконечно. Я пыталась читать те самые книги с полки. Среди поэзии нашёлся том по истории эльфийских кланов — сухой, напыщенный, но я вцепилась в него, как в спасательный круг. Хоть что-то, кроме моих собственных мыслей. Я узнала имя Кэлана в контексте «Верховного Лорда Древнего Дома Аэлиров, Хранителя Восточных Лесов». Ему приписывали невероятную магическую силу, дипломатическую хитрость и… беспощадность к врагам. Слово «человек» упоминалось редко и всегда с оттенком брезгливости.

Я подошла к прозрачной стене. Внизу, в лучах солнца, жизнь эльфийского города текла своей неспешной, прекрасной жизнью. Я видела, как они двигаются с грациозной медлительностью, как переговариваются, не повышая голоса. Никакой суеты, никаких видимых конфликтов. Идеальный муравейник. А я была чужим насекомым, запертым в стеклянной банке на самой вершине.

К полудню пришла одна из эльфиек, чтобы забрать подносы. Она скользнула взглядом по нетронутой пище, по мне в эльфийских одеждах, и её бровь дрогнула на миллиметр. Единственный признак эмоции.

— Его Сиятельство не будет доволен, если ты не будешь есть.

— Скажите Его Сиятельству, что у его «игрушки» нет аппетита, — выпалила я, и тут же пожалела.

Глаза эльфийки сузились, но она лишь молча собрала подносы и ушла. Я поняла свою ошибку. Я позволила себе эмоции. Показала слабость. Здесь, в этой клетке, даже слуги были частью системы наблюдения.

Я заставила себя съесть несколько ягод. Они были сладкими и оставляли горькое послевкусие.

Вечером он не пришёл. И ночью тоже. Прошла ещё одна вечность ожидания, на этот раз отравленная новой, более изощрённой пыткой — неизвестностью. Он сказал «завтра». Это уже было завтра. Что, если он передумал? Что, если одна ночь удовлетворила его любопытство, и теперь он просто бросит меня здесь гнить, пока не решит судьбу моих шахт? Или, что было ещё страшнее, — что, если он придёт и потребует большего? А я, к своему ужасу, поняла, что жду. Не только со страхом. Но и с тем самым, порочным, стыдным любопытством.