Мария Соник – Долг эльфийского короля (страница 5)

Наступило утро. Я проснулась оттого, что в комнате кто-то есть. Сердце ёкнуло, но это была снова эльфийка-служанка. Она молча принесла свежую одежду — на этот раз просто длинную, струящуюся тунику без рукавов, из ткани, которая меняла цвет от серого к синему в зависимости от падения света. И книгу. Новую книгу.

Она положила её на стол рядом с завтраком и удалилась. Я подошла, осторожно, как к западне. Это был том человеческих законов и договоров. На самой первой странице, рядом с главой о дипломатическом иммунитете послов, чья-то рука на полях вывела изящным, острым почерком на эльфийском: «Интересная концепция. Жаль, неприменима к данному случаю».

Я отшатнулась, будто меня ударили. Он знал. Он знал, что я буду искать в книгах оправдание, защиту. И он предвосхитил это. Насмешка была тонкой, убийственной и… личной. Это было первое прямое обращение ко мне за прошедшие сутки, и оно пришло не из его уст, а с страницы книги. Он всё ещё держал меня в поле зрения, даже не появляясь.

Я сгребла книгу и швырнула её в угол. Она упала с глухим стуком. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как слезы гнева и беспомощности подступают к глазам. Я была не просто узником. Я была участником какой-то извращённой игры, правила которой знал только он.

Внезапно я заметить на стуле у кровати то, чего там утром не было. Небольшой деревянный ларец, инкрустированный перламутром. Я подошла, сердце снова забилось тревожно. На крышке не было замка. Я открыла её.

Внутри, на чёрном бархате, лежало ожерелье. Не эльфийское, не изысканное и воздушное. Оно было человеческим, даже грубоватым — толстая серебряная цепь, на которой висел кулон в виде стилизованного ключа. Мой ключ. Фамильная реликвия дома Даркель, которую я носила под одеждой всегда. Ту самую, которую сняли с меня в первую ночь вместе с платьем.

Рука дрожала, когда я взяла цепь. Металл был холодным. Он вернул её. Почему? Жест милосердия? Новая насмешка — вернуть символ дома, который ты уничтожаешь? Или… или это был знак? Признание того, что я — не полностью вещь? Что у меня есть прошлое, имя, которое он знает?

Я не надела ожерелье. Я зажала кулон в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Боль была ясной, понятной. Она напоминала, кто я. Или кто я была.

Вечер второго дня опустился на долину. Я стояла у стены, уже одетая в эту дурацкую переливающуюся тунику, с кулоном, зажатым в руке. Я ждала. Не как «готовая» рабыня, а как загнанный зверь, ожидающий охотника.

Он пришёл с наступлением темноты. Но не через дверь спальни. Я услышала его шаги из купальни — он вошёл через какую-то потайную дверь, о которой я не знала. Выход. Мысль мелькнула и тут же погасла — если он пользовался им, значит, он мог контролировать его.

Он был одет для… чего-то. Тёмные, облегающие штаны, высокие сапоги, простая туника из тёмно-зелёной ткани, перехваченная широким поясом с простой пряжкой. Он выглядел так, будто собирался на охоту или на войну. Его волосы были туго стянуты у затылка, обнажая резкие черты лица. Он нёс в руках небольшой свёрток в ткани.

— Ты не поужинала вчера, — сказал он вместо приветствия, положив свёрток на стол. — И сегодня завтрак тронут лишь слегка.

— Я не голодна.

— Ты будешь, — отрезал он. — Садись.

Он развернул свёрток. Там была простая еда — хлеб, сыр, вяленое мясо, несколько фруктов. Человеческая еда. Не изысканная эльфийская снедь. Он отломил кусок хлеба, намазал его чем-то белым и протянул мне.

— Ешь.

Это был не приказ, а… что-то другое. Требование, лишённое прежней холодной жестокости. Я медленно взяла хлеб и откусила. Он наблюдал, как я жую. Потом взял себе, и мы ели молча. Это было невыносимо странно — сидеть с ним за столом, как… как ни в чём не бывало. После той ночи.

— Ты читала книгу, которую я прислал? — спросил он, отламывая кусок сыра.

— Да. Забавные заметки на полях.

— Правда? Я думал, они точны, — в его голосе прозвучала лёгкая, почти не уловимая усмешка. — Дипломатический иммунитет — это договорённость между равными. Мы не равны. Ни ты, ни твой отец, ни всё ваше королевство.

Хлеб застрял у меня в горле. Я отпила воды.

— Тогда что мы? Добыча? Игрушки, как вы изволили сказать?

— Пока что — интересный опыт, — он откинулся на спинку стула, изучая меня. Его взгляд упал на мою руку, всё ещё сжатую в кулак вокруг кулона. — Я вижу, ты нашла свой подарок.

— Это не подарок. Это моё.

— Всё в этих покоях — моё, — напомнил он мягко. — Но я позволил тебе иметь это. Надевай.

Я разжала пальцы. Цепь блеснула в свете светильников. Я медленно надела её. Холодный металл лег на шею, знакомый и чужой одновременно.

— Почему? — не выдержала я.

— Потому что ненависть, подогреваемая чувством утраты, — это ярость, слепая и бесполезная, — сказал он, и в его тоне прозвучала усталая мудрость, от которой стало ещё страшнее. — А холодная, осознанная ненависть… она может быть интересной. Она даёт остроту.

Он встал и подошёл к прозрачной стене, глядя в ночь.

— Ты думаешь о побеге каждый раз, когда смотришь вниз, — констатировал он. — Не думай. Даже если бы ты смогла спуститься, лес не пустил бы тебя. Он чувствует мою печать на тебе. Для него ты — часть моей собственности. Чужак, но помеченный.

Я сглотнула. Даже природа здесь была против меня.

— Что будет… когда вам надоест? — спросила я тихо.

Он обернулся, и его золотые глаза в полумраке были нечитаемы.

— Тогда мы поговорим о твоих шахтах. Или не поговорим. Это будет зависеть от многих факторов. В том числе и от того, насколько «интересной» ты сумеешь остаться.

Он подошёл ко мне, и я невольно втянула голову в плечи. Но он лишь протянул руку и прикоснулся к кулону на моей груди, провёл пальцем по холодному металлу.

— Завтра, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые, властные нотки, — я вернусь поздно. После полуночи. Будь в купальне. В воде. Жди меня.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл тем же путём, через купальню. Я осталась сидеть за столом с крошками хлеба на тарелке и с ключом дома Даркель на шее, который теперь казался не символом свободы, а ещё одним звеном в цепи. Он дал мне кроху — еду, намёк на диалог, мой собственный кулон. И этим привязал крепче, чем если бы продолжал бить и унижать. Он показал, что контроль — полный. Что он может давать и забирать. Что даже моя личность, моя ненависть — часть игры, которую он ведёт.

Я была узником не башни, а его воли. И самое страшное было в том, что я начала понимать правила. А понимание — это первый шаг к принятию. Или к безумию.

Глава 5: Искра в темноте

Полночь давно миновала. Я сидела в огромной мраморной купели, подогреваемая какой-то скрытой магией, и вода доходила мне до груди. Ароматные масла, добавленные в воду, пахли кедром и чем-то пряным, вызывающим мурашки на коже. Он сказал: «Будь в купальне. В воде. Жди меня». Я ждала. Каждая секунда тянулась как смола. Тело, помнящее боль и наслаждение первой ночи, было напряжено до дрожи. На мне не было ничего, кроме воды и цепочки с ключом, холодный металл которого касался кожи между грудями.

Я слышала, как открывается потайная дверь — лёгкий щелчок, которого я не заметила бы, если бы не ждала его. Шаги по мраморному полу. Неспешные, уверенные. Я не обернулась, уставившись на рябь на воде перед собой. Он остановился у края купели. Я видела его отражение в тёмной воде — высокое, смутное.

— Выходи, — сказал он. Голос был ровным, без приветствия.

Я замерла на секунду, затем медленно поднялась. Вода хлынула с тела потоками. Холодный воздух купальни обжёг влажную кожу, соски сразу же затвердели от холода и напряжения. Я повернулась к нему, стараясь не прикрываться руками.

Он был одет, как и днём — в тёмные охотничьи одежды. Но теперь он смотрел на меня иначе. Его взгляд, обычно такой аналитический, был тяжёлым, почти томным. Он скользнул по каплям воды, стекающим с моих плеч, по линии рёбер, по бёдрам, задерживаясь на тёмном треугольнике между ног. Дышалось тяжело.

— Подойди, — приказал он, но в его голосе была хрипотца.

Я сделала шаг из купели, вода с ног хлынула на пол. Он не отступал, и когда я оказалась в шаге от него, я почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом ночного леса и холодного металла.

Он протянул руку и прикоснулся кончиками пальцев к моей мокрой ключице. Прикосновение было лёгким, но всё моё тело вздрогнуло. Его пальцы пошли вниз, скользнули по мокрой коже между грудями, обвели контур одной груди, не касаясь соска, затем другой. Я замерла, чувствуя, как под его прикосновениями внутри всё замирает, а затем разгорается медленным, густым огнём.

— Ты приготовилась, — пробормотал он больше для себя, и его пальцы наконец коснулись соска, зажав его между большим и указательным. Острая, сладкая боль пронзила меня, и я вскрикнула. Он не останавливался, продолжая мять и перебирать нежную плоть, пока сосок не налился твёрдым, болезненно чувствительным бугорком. Ко второй груди он приложил рот, и горячая влажность его языка, контрастирующая с прохладным воздухом, заставила меня выгнуться с тихим стоном.

Он отпустил меня, и его руки опустились на мои бёдра. Сильные пальцы впились в плоть, и он притянул меня к себе так резко, что я вскрикнула, ударившись бёдрами о твёрдую ткань его штанов. Я почувствовала под ней его возбуждение — длинное, твёрдое, пугающе реальное. Он прижал меня ещё сильнее, и сквозь ткань я ощутила каждый дюйм. Живот сжался в тугой комок страха и желания.