Мария Симонова – Третья стихия (страница 69)

Кто другой мог бы прийти в заблуждение относительно ее намерений, но только не Михаил: завлекательная дева являлась не чем иным, как элементом охранной системы, судя по всему, гораздо более опасным, чем стражники, занятые сейчас Карриганом у входа; скорее всего она представляла собой парализующую ловушку — так называемого «заглота», способного не только обездвижить свою жертву, но и высосать из нее всю информацию, с неизбежными разрушительными последствиями для личностной памяти жертвы и даже для самой личности, если некому будет освободить ее вовремя от «заглота». Пока Михаил разглядывал красу-девицу, уделяя особо пристальное внимание ее глазам (тоже небесно- голубым), а также всем более или менее выступающим частям тела, она спрыгнула со стола и шагнула к нему, по прежнему простирая вперед руки. «Эге, да мы еще и мобильны!»

— Иди ко мне! — велела она.

«Так мы еще и говорить умеем!»

— Щас иду! — сказал он, делая шаг вправо; там в углу стояла декоративная ваза с каким-то веником, и это было как нельзя более кстати: меньше всего ему хотелось сейчас рисковать своим психическим здоровьем, прикасаясь к девушке «голыми руками». С другой стороны, сия подозрительная икебана могла быть еще одной дополнительной пассивной ловушкой, поэтому прежде, чем прикоснуться к вазе, Михаил для проверки выстрелил в нее из ладони кубиком с информацией — ничего более подходящего на роль испытательного снаряда у него не имелось, приходилось жертвовать информационным фондом. Кубик, звякнув о вазу, отскочил и благополучно приземлился на пол, но еще прежде, чем он коснулся пола, Михаил уже держал вазу в руке. Собственно, то, что он держал, перестало быть вазой в тот самый момент, как он к ней прикоснулся; бесполезный сосуд в руке у Михаила моментально превратился в предмет первой необходимости при конфликтных ситуациях, иными словами — в симпатичную дубинку.

Тем временем голая девица, вместо того чтобы стоять на месте в ожидании кавалера, медленно к нему приближалась. Налитые груди безупречной формы соблазнительно покачивались, глаза красавицы лучились таким откровенным вожделением, словно ее проморили здесь целый год взаперти и в воздержании от плотских утех и довели бедную затворницу до того, что теперь она готова была изнасиловать первого же грабителя, проникшего в ее узилище, окажись он даже — как Михаил поначалу — аморфной жидкостью.

— Какие милые глазки! Начнем, пожалуй, с левого, — проговорил Михаил, пятясь от нее вдоль стены, как шокированный девственник, и вскидывая руку с дубинкой почти что охранительным жестом — мол, изыди, Сатана! Дубинка молниеносно удлинилась, ударив соблазнительницу тупым концом в широко распахнутый левый глаз. Голова ее резко мотнулась назад и тут же вернулась на свое прежнее место, словно боксерская груша на гуттаперчевом держателе.

— Не бойся, глупенький, — проворковала она грудным голосом, что твоя влюбленная голубка, продолжая наступать на Михаила, не забывая при этом тянуть к нему жадные руки.

«Левый не катит, попробуем правый!» Дубинка метнулась ко второму ее глазу не менее метко, чем к первому, и, к сожалению, с аналогичным результатом. «Глаза отпадают, идем дальше».

— Тебе будет хорошо, так сладко, как никогда в жизни, — бормотала красавица, трясясь, как в лихорадке, преследуя его по пятам и совершенно не реагируя на град ударов, поражавших по очереди самые болезненные участки ее тела. «Могу себе представить!» — подумал Михаил. Впрочем, у него обозначилась уже реальная перспектива не только представить сладость ее объятий, но и ощутить ее в полном Объеме: они совершали уже второй круг по кабинету, и движения ее все ускорялись, а он все еще — как бы это поделикатней выразиться? — не нащупал ее слабого места. Ее глаза впились в него не мигая — казалось, что они действуют уже на расстоянии, гипнотизируют, лишая подвижности не только его тело, но и ощутимо тормозя мышление. «Не худо бы покопаться в ее программе… Потом… Сейчас главное — не допустить прямого контакта». Уже с трудом удерживая логическую нить, он деформировал, как бы расплавил внутри себя все кубики, исторг их на поверхность своего существа и разлил по себе наподобие защитного слоя. Сделал он это как нельзя вовремя: она уже держала его за плечи, обнимала, окутывала его собою, вбирала в себя, заглатывая всем телом, как голодная амеба. Глаза ее все еще продолжали светиться прямо перед ним, слившись в продолговатый расплывчатый омут, высасывающий из Михаила остатки его независимой личности. Ужом прошуршала по краю ускользающего сознания последняя мысль: «Может, попробовать наоборот? Не нажатием, а…» Уж напоследок решительно ударил хвостом: «Давай! — Левый!» Сохранившейся еще толикой воли он заставил себя податься вперед, прямо к нежно-голубому омуту, вздернул подбородок вправо, схватил зубами длинные ресницы ее левого глаза и дернул…

Принудительные объятия, почти уже подарившие сопротивляющейся своему счастью жертве блаженство полного забвения, резко разжались, вместе с ними ушло оцепенение, а к замороченным мозгам тут же вернулась былая ясность. Как таковой красавицы в кабинете уже не было — она соскользнула к ногам Михаила длинной радужной лентой. Конец ленты оказался зажат у Михаила в зубах, но на радостях челюсть облегченно отвисла, и он его выронил. Не подвела его все- таки старушка интуиция, значительно обострившаяся за последние, богатые приключениями дни, сразу подсказала — левый! Правда, защитный информационный слой, спасший его от мгновенного паралича, оказался полностью слит. Да ведь не куда-нибудь слит, а на эту самую ленту, а с ней мы сейчас разберемся по-свойски! В груди у Михаила образовалась узкая щель, вроде как в почтовом ящике. Правая рука, обратившись длинным шланговидным манипулятором, подхватила конец ленты, запихнула его в щель, и лента, извиваясь лениво, покорной змеей втянулась в недра почтового ящика, то есть само собой — в Михаила. «Вот так вот! — подумал он самодовольно. — Сожри сам или тебя сожрут — первый закон эволюции, он же — основной принцип деятельности информационных взломщиков — подлинных венцов этой эволюции, распустившихся махровым цветом на просторах виртуального мира!»

Михаил подошел к столу — в его центре беззащитно зеленела единственная квадратная кнопочка. Присев на край стола, Михаил протянул к кнопке свой манипулятор, по пути преобразовавшийся обратно в руку. Первый этап — насильственное проникновение, — оказавшийся несколько более сложным, чем представлялось вначале, тем не менее был благополучно завершен. Теперь начинался второй, самый легкий — снятие информации о клиенте, после чего предстояла настоящая работа — его поиск и, наконец, обработка — самый сложный этап, если, конечно, клиент не пожелает вернуться в покинутое тело добровольно, на что еще в принципе оставалась надежда. В противном же случае для того, чтобы обеспечить Карригану нормальный контакт с объектом, подразумевающий определенное взаимопонимание, придется производить глобальные изменения на той службе, где они все, даст Бог, будут к тому времени находиться. «Короче — за работу!»

Глава 17

ПОСЛЕДНИЙ АРГУМЕНТ

Багровое солнце зловеще растекается по горизонту, как дырявый бычий пузырь, и сталь визжит в руках, алая не от его лучей, а от взятой ею крови. Ржавый ветер пьян от крови, и прах под ногами давно уже превратился в кровавую кашу, а пурпурное небо походит на бездонные ворота в лучший мир — ворота, истекающие кровью тех, кто сегодня туда уже отправился. А вот и еще! И еще! Вы не защитники, вы свора псов — воющая свора, и ваш прекрасный белый город будет сегодня нашим, он тоже будет красным, потому что захлебнется в крови, он и сейчас уже красный, он весь забрызган пролитой нами кровью, как и все вы, как ваша земля и ваше небо!!!

— Эк ты, брат, размахался!

— Что?..

Зигфрид оглянулся через плечо — там, за спиной, где должен был биться Афтандил, никого не было — ни Афтандила, ни осадившей его вражьей стаи, ни горы уже убитых им врагов. Там было просто поле — ровное и пустое, если не считать разбросанных по нему повсеместно нетесаных булыжников. И красное. Поглядел вперед — что за наваждение? Ни города, ни поредевшей когорты его защитников там больше не наблюдалось. Впереди оказалось все то же красное каменистое поле с одиноко торчащим поблизости корявым кустом. Зигфрид опустил меч и огляделся еще раз. Боевой запал как-то резко схлынул, под ребрами тоскливо екнуло что-то, давно им забытое, очень похожее на человеческое сердце.

— Кто это сказал?!

— Да я, я это сказал!

Из-за его левого плеча выступила и остановилась рядом фигура человека в черном. Краем глаза Зигфрид уловил колыхание черного плаща за его спиной, но, только полностью обернувшись на неожиданного собеседника, понял — то, что он принял поначалу за плащ, было на самом деле сложенными за его спиной огромными черными крыльями.

— Сердечко уже не то, чтобы города брать! Пришло и тебе время отворять ворота в лучший мир. Вот и узнаешь, кстати, — такой ли уж он лучший?

— Это ложь! Я бессмертен!

Резко развернувшись, Зигфрид полоснул черного мечом поперек тела. Меч прошел насквозь, словно рядом с ним стоял призрак. И этот черный призрак смерти продолжил, как будто не заметив нанесенного ему удара: