Мария Симонова – Третья стихия (страница 48)

«Не отбили-таки нас сподвижники по дороге, да и мудрено бы им было…» — взгрустнул Михаил, покидая первым лихой тюремный транспорт. И тут же обернулся назад, чтобы подать руку Илли. Наконец-то он мог спокойно проявить галантность по отношению к ней, не опасаясь при этом поползновений вечно преуспевающей конкурирующей стороны. Но опять-таки не вышло: на сей раз скромный знак внимания к даме грубо прервали слуги закона. Они оттащили Михаила от протянутой ему из машины руки и повели его, заломив руки, в низкое строение, чем-то смахивающее снаружи на крупногабаритную землянку. «Девятае оделение милитцыи», — прочел Михаил светящуюся табличку, красующуюся на виду рядом с дверью. «С кем боролись — от тех все и померли!» — сказал бы в подобном случае его дед Панас. У беспутного деда, правда, имелся еще один вариант данной поговорки с другой концовкой: «С кем боролись, от тех и залетели», — но этот перл он приберегал для бабки Эвелины и вообще предпочитал блистать им при женской половине семьи и прочего человечества.

Короче говоря, водворили Михаила, а вслед за ним Илли и остальных задержанных в зарешеченную камеру, проще говоря — в местную КПЗ, как и повелось — грязную и тесную для такого количества арестованных. Сотоварищи из народа сразу повели себя как блудные сыновья, вернувшиеся в родной дом после длительной загранкомандировки: все они тут же как ни в чем не бывало завалились спать прямо на полу, не оставив на нем практически свободного места и нисколько не озаботившись полным отсутствием в камере постельных принадлежностей. Впечатление складывалось такое, будто в берлоге их оторвали на время от сезонной спячки, и при первой же возможности они все моментально вновь в нее погрузились. Михаил со своей небольшой группой так и остались стоять у самой решетки, все еще не в силах осознать свой новый гражданский статус и привыкнуть ко всем обстоятельствам, вполне логично из этого статуса вытекающим. Они все еще находились в процессе привыкания, когда перед решеткой появился, гремя ключами, набыченный шкаф черного дерева — не иначе как местный дежурный надзиратель. Повозившись немного с ржавым замком, он открыл решетку и ткнул пальцем в Михаила:

— Выходи!

Прозвучало это так, словно Михаила первым из задержанных вызывали хмурым утром на расстрел. А что ж, кто его знает — здешнее уголовное право… Выходя, он взглянул на прощанье на Илли — впервые за время их знакомства открыто и долго, как в последний раз. Должно быть, цвет его лица приобрел от переживаний нездоровую румяность: слишком уж озабоченным взглядом она его проводила. «Неужели переживает за меня?» — окрылился Михаил, неожиданно открыв для себя один из секретов непредсказуемой женской натуры: чтобы узнать подлинное отношение к себе женщины, необходимо оказаться приговоренным, как минимум, к расстрелу. Но его последний час, как вскоре выяснилось, еще не пробил. Михаила провели в помещение, отделенное стеклянной перегородкой от здешней приемной, приказали сесть на стул возле рабочего стола дежурного и подвергли самому обычному допросу. А вот этому уже удивляться не приходилось: они вчетвером наверняка смотрелись белыми воронами на фоне прочих здешних постояльцев и вызывали у стражей порядка вполне естественный профессиональный интерес.

— Ваше имя, фамилие, место жительства! — официально приступил к дознанию сидевший за столом щуплый офицер. Его субтильность несколько удивила Михаила: худых ментов ему до сих пор как-то не доводилось видеть, ни в своем, ни в каком-либо другом мире. Может быть, правда, здесь их было принято откармливать непосредственно на службе, доводя постепенно до принятых в правоохранительных органах стандартов. Но все-таки, невзирая на личности, имелось во всей ситуации что-то смутно родное и знакомое "Михаилу до боли в солнечном сплетении.

Подлинное имя Михаила, как и его домашний адрес, ничего криминального в себе, разумеется, не содержали, но выкладывать их он, естественно, не собирался, потому что истина грозила ему опять же заключением, но только в здешней психиатрической лечебнице. И, хотя на любое заключение ему, Проводнику, было по большому счету плевать, он решил не дергать лишний раз судьбу за ее и без того уже редкие усы, а вдохновенно принялся развивать версию Попрыгунчика:

— Мой есть иностранец. Нихт ферштеен. Донт спик инглиш. Андастенд?..

— Нихт ферштен, значит? — офицер по-пролетарски прищурил флюоресцентный глаз. — А документы куда подевал? Паспорт твой где?

— Майн докьюмент? Вор забраль.

— Украли, значит? — офицер нервно постучал ручкой по столу. Михаил понял, что легенду он выбрал правильную — с иностранцем, ясен пень, на допросе не очень-то развернешься. Офицер стукнул ручкой в последний раз, словно радист, поставививший точку в радиограмме, и продолжил: — Где, когда, при каких обстоятельствах?

— Не понимайль. Что есть обст-о-ятель-ность?

— Ваньку валяешь?!

Офицер, решившись наконец, всем своим щуплым видом дал понять, что сейчас будет бить Михаилу морду.

— Я требовайль себе адвокат! — приосанившись, заявил Михаил с апломбом.

— Я тебя в последний раз спрашиваю, — с грозовой ноткой в голосе предупредил офицер. — И советую отвечать по-человечески! Кто такой, откуда и как попал на хазу?!

— Отвечайль только в присутствий мой адвокат! — уперся с гордым видом Михаил.

— Так, хорошо. — Офицер ткнул концом ручки в бумагу. — В какое посольство обратиться?

— Не понимайль ваш язык! Требовайль адвокат!

На этом разговор, протекающий в духе интернационального согласия и взаимопонимания, зашел во временный тупик. Дежурный стал записывать что-то в своих бумажках, изредка бросая на допрашиваемого исподлобья острые, как иголки, взгляды. Вполне возможно, что он принимал теперь Михаила за крупную рыбу (или грыбу), случайно выловленную в мелкой луже и не желающую говорить по душам. В принципе так оно, конечно, и было. Да только грыба эта была не по его мелким зубам. Михаил мог даже не косноязычии, при разговоре, ведь он и так говорил по их понятиям с акцентом. Но уж если косить под иностранца, так косить до конца! В процессе содержательной беседы Михаил частенько устремлял взгляд на крупный предмет яйцеобразной формы, висящий почти под самым потолком кабинета наподобие плафона, однако безо всяких видимых подвесов. Дело в том, что это антигравитационное яйцо являлось вовсе не разновидностью люстры, а представляло собой не что иное, как местную разновидность телевизора. Изображение в нем, правда, мелькало не бог весть какое качественное, звук едва доносился, зато, похоже, смотрелась картинка одинаково из любой точки помещения, возможно также, что и снизу. Сначала по этому, так сказать, ящику показывали песни и танцы подводных народов, потом закрутилась довольно любопытная и свежая — на взгляд Михаила — реклама, после чего начались, судя по всему, новости: возникший на экране элегантный красавец упыристической наружности — подлинный Дракула в беззубом варианте — принялся с аристократическим достоинством излагать информацию, перемежая ее показом документальной хроники.

Офицер все копался в своих бумажках: не иначе как сравнивал подозрительную рожу иностранного гостя с отпечатками — в смысле с фотокопиями — рож известных преступников: а ну как повезет и отроется что-то похожее? Но, судя по разочарованному вздоху, с которым бумаги были в конце концов отложены, ни одной мало-мальски похожей будки, сулящей прозорливому ястребу закона скорое продвижение по службе, Так на него из бумаг и не глянуло.

— Я могу быть свободен? — брякнул Михаил, нечаянно выпадая из своего сценического косноязычного образа. Зря, выходит, старался, язык ломал — не вышло из него Сары Бернар. Но собеседник, как это ни странно, совершенно не отреагировал на очевидный прокол: от позорного фиаско и закидывания синими помидорами Михаила спас его собственный доморощенный иностранный акцент.

— Вы задерживаетесь вплоть до выяснения личности! — объявил офицер и бросил стоявшему у двери конвойному: — Увести!

Михаил начал подниматься, усмехаясь мысленно: «Стало быть — пожизненно!» Вряд ли зеленый — в смысле молодой — блюститель порядка догадывался, что пытаться надолго задержать непонятливого иностранца было равносильно попытке запереть в клетку вольный ветер. Вставая, Михаил бросил невзначай последний взгляд в телевизионное яйцо. Да так и замер на полусогнутых. Показалось на мгновение, что ему начинает мерещиться, хотя ничего сверхъестественного увиденный факт в себе не содержал: в яйце показывали самый обыкновенный «Донской орел», и комментатор, стоя напротив незабываемой двери, выдавал горячие новости: о таинственной постройке, возведенной в рекордные сроки на одном из пустующих городских дворов, о расправе над милицейским патрулем из четырех человек, находящихся сейчас в госпитале (до сих пор в бессознательном состоянии) и, наконец — о приметах скрывшейся с места преступления банды. Тут застывшего на месте Михаила взял под локоть конвоир, но действия его были пресечены командой начальника:

— А ну-ка постой!

Заинтересованный реакцией Михаила, он также обратил внимание на передачу в своем «яйце-визоре» и увеличил звук. В результате они прослушали перечень примет распоясавшейся шайки, набравшейся наглости построить для себя на муниципальной земле личную «малину», не согласовав даже ее возведение с властями. Перечень, правда, оказался небогатым и ограничивался в основном описанием потрясающего передвижного аквариума с диковинными рыбками, напоминающими по форме различные элементы человеческого тела. Остальные сведения о членах удивительной преступной банды, возводящей где попало дома и таскающей за собой повсюду аквариумы, были сбивчивы и весьма неопределенны: по показаниям немногочисленных свидетелей, количество их колебалось от семи до тринадцати человек, одето большинство из них было в обгорелые лохмотья, и среди них имелись две или три женщины. В заключение на экране вновь объявился красавец Дракула и призвал мирное население к содействию властям в поимке бандитов, предупредив напоследок, что преступники вооружены и очень опасны.