Мария Симонова – Третья стихия (страница 44)

Предприимчивый дед, покинув незаконную новостройку, сразу торопливо зашагал через двор к ближайшему проходу между двумя башнями. Орел — он же дверь отеля — жалобно клекотал — то есть поскрипывал, — выпуская из холла неверных постояльцев, вновь перенесших его в незнакомую местность и опять бросающих на произвол судьбы. Скрипнул в последний раз укоризненно, закрываясь за Бельмондом, и умолк. Уже трогаясь со всей компанией вслед за новым провожатым, Михаил оглянулся в последний раз на отель: извини, мол, старый приятель, что не могу и тебя взять с собой. «Ни одного попутчика не бросил бы в беде, а тебя вот — приходится. Прости…» Повинившись мысленно перед «Донским орлом» и все же продолжая ощущать себя в какой-то мере предателем, Михаил постарался сосредоточиться на преодолении здешнего пространства: хотя передвигаться в этом так называемом воздухе было гораздо легче, чем, например, под водой, но усилий требовалось гораздо больше, чем при обычной ходьбе, при этом постоянно возникало настойчивое желание поплыть.

Одна из башен, между которыми им предстояло пройти, сильно клонилась к другой, как не в меру растолстевшая березка к баобабу, и, если добавить к ней мысленно архитектурных изысков, вполне могла бы претендовать на роль Пизанской (падающей в родной реальности вот уже больше тысячелетия и так до сих пор и не павшей). Проходя под ее угрожающей сенью, Михаил невольно внутренне напрягся — показалось на мгновение, что именно прихода чужеземцев из иных реальностей этой псевдопизанской башне не доставало много лет, чтобы было на кого в конце концов эффектно обрушиться. Но башня все-таки устояла перед искушением, позволив небольшой группе интуристов, замаскированных под местных жителей, выйти без лишних приключений на улицу вслед за гидом-водяным.

Улица оказалась довольно широкой, залитой ровным серым покрытием, и на ней царило то, что здесь, наверное, было принято считать оживленным городским движением: по мостовой перемещались черепашьими темпами редкие прохожие, в то время как транспортные средства, имеющие преимущественно обтекаемые формы, плавали наверху в несколько ярусов.

Интуристы свернули за дедом направо и некоторое время преодолевали улицу, любуясь на частые вывески — больше, собственно, любоваться здесь было не на что: архитектура по обе стороны громоздилась довольно однообразная, транспорт над головами проплывал какой-то стандартный, ничем практически, кроме величины и цвета, не различающийся. «То ли дело на родной земле!..» — ностальгически вздохнул Михаил. Хотя вывески-то как раз и напомнили ему о том, что реальность эта не только находится на его родной планете Земля, но и имеет некую таинственную психологическую (или ментологическую?) связь с его родиной; все вывески оказались написаны по-русски, кириллицей, но с колоритными ошибками, отражающими наглядно местный специфический акцент. Сразу по выходе на улицу в глаза бросилась надпись под изображением неонового торта: «ЙЕСТАРАН», которую Михаил расшифровал как «ресторан», далее шел «БАДК» — он и в Африке «бадк», особенно при перманентной простуде, и с «КУАЗИНО» все было ясно без перевода. Озадачили Михаила две крупные вывески, расположенные напротив друг друга: зеленая надпись с завитушками гласила «ГРЫБЫ», строгая красная — «ОПТЕКА». Грибы, конечно, дело хорошее, и ничего не было плохого в том, что они здесь так популярны. Вот только грибы ли в этом магазинчике продавались? А не рыбы ли часом какие-нибудь на букву «г»? А «ОПТЕКА», это что такое — аптека? Или оптика?.. Никаких стеклянных витрин с наглядной агитацией здесь не было и в помине, так что удовлетворить любопытство можно было, только зайдя внутрь заведения. Возможно, что двусмысленные вывески были своего рода хитрым способом заманить в магазин лишнего лопоухого клиента. Михаил, например, непременно зашел бы куда-нибудь, скорее всего — в «ГРЫБЫ» (дома грибы были его любимым блюдом, особенно — жаренные в сметане), если бы зеленобородый провожатый не развил тем временем потрясающую для здешнего сгущенного воздуха скорость. Да и было от чего ее развить: группа привлекала к себе пристальное внимание окружающих, виной чему был в основном, конечно, Бол Бродяга. При виде перемещающегося по улице косяка рыбок странных конфигураций прохожие оборачивались и откровенно глазели вслед, транспортные средства притормаживали и зависали сверху, грозя устроить в скором времени на оживленной воздушной магистрали пробку. Пара синещеких упырят выскочили из-за угла на плоских дощечках с маленькими пропеллерами и тут же принялись виться вокруг Бола, дразня составляющих его рыбок и предпринимая даже наглые попытки их ловить. В конце концов рыбка-рот Бола устрашающе щелкнула зубами, едва не укусив одного упыренка за палец, а рыбка-рука сунула под нос второму кукиш. Восторгу молодого поколения не было границ!

— Чего пристали, рыбок, что ли, никогда не видели?.. — сердито прикрикнул на них дед, ныряя в узкую подворотню. Упырята, облетев напоследок Бола еще по разочку, нехотя отстали.

Темные извилистые переулки, по которым пришлось потом довольно долго плутать, напомнили Михаилу подводный лабиринт в игре ESO, проще говоря — «Второе морское нашествие». Попадающиеся изредка навстречу местные жители с горящими глазами очень его в этой ассоциации укрепили, хотя, в отличие от виртуальных монстров в ESO, были совершенно не склонны к агрессии, а совсем наоборот — ненавязчивы и даже пугливы.

В конце концов, миновав очередную грязную подворотню, компания оказалась в мрачном тупичке, вроде крохотного внутреннего дворика: из окружающих домов сюда выходила одна дверь, да и та забитая досками, похожая на какой-то черный ход, которым давно уже не пользовались. Само место навеяло на Михаила подозрения, что дед завел их, как Сусанин поляков, в такие трущобы, где их можно теперь либо бросить без особых угрызений совести, либо устроить им здесь с друзьями-упырями засаду и ограбить — интуристы-то, видать, попались богатенькие, деньгами швыряются, почти как агитаторы предвыборными листовками. Хотя вряд ли дед и впрямь намеревался грабить вооруженный отряд, уложивший на его глазах в секунду четверых представителей власти. Просто место было такое — наводящее невольно на мысли о грабежах и насилиях, которые, как пить дать, не раз тут совершались.

Водяной подошел к единственной двери и для начала огляделся, чего можно было, в принципе, и не делать: компания полностью заняла маленький закоулок, так что вряд ли здесь нашлось бы еще место для кого-нибудь постороннего. Убедившись, что кругом толпятся лишь свои — то есть исключительно личности, оплатившие гордое право называться «своими», — дед постучал в дверь условным стуком, подождал немного, после чего сам же ее и открыл, просто потянув на себя — дверь была забита наживую, только для вида. За дверью высветилась узкая лестница, ведущая вниз. Дед, сердито засопев носом, шагнул в дверь и стал молча, не оборачиваясь, спускаться. Михаил, пропустив вперед всю команду, зашел последним и предусмотрительно запер за собой дверь на тяжелую металлическую щеколду, обнаружившуюся у нее с внутренней стороны. Спустившись затем вниз, он оказался в круглом коридоре, на первый взгляд совершенно нерукотворном: примерно такие тоннели оставляли за собой гигантские круглые черви на какой-то из планет-заповедников, причем прогрызали они эти ходы в твердых породах. Названия планеты Михаил, правда, не помнил, зато самих червей видел довольно часто — в рекламных роликах, где этот завлекательный — по мнению гениев от рекламы — образ эксплуатировался просто безбожно. Кстати, вопрос о том, разумны ли эти безобидные, в сущности, твари (в смысле — черви), до сих пор горячо дискутировался в научных кругах. Так вот, что касается данного коридора — от обиталища грандиозного червя он все-таки кое- чем отличался, в частности, наличием своего рода осветительных приборов; у червей в норках было темно, и отважные туристы-следопыты бродили там в поисках хозяев с фонариками, тогда как здесь с потолка свисали в изобилии некие образования, больше всего напоминающие тускло светящиеся сопли. Вдоль стен располагались в беспорядке «двери», вернее — продолговатые отверстия, высотой примерно в человеческий рост. Некоторые из них были занавешены чем-то вроде длинных водорослей. Гости толпились внизу у лестницы, осматриваясь, дед прошел немного по коридору, заглядывая в «двери» и бурча на ходу:

— Устроили проходной двор… Ворота нараспашку, заходи кому не лень… Облавы на вас тут, как я погляжу, давно не было…

Из-за второй двери что-то невнятно в ответ прошебуршало и донесся раскатистый храп.

— Тьфу! — от души плюнул дед, зыркая в третью дверь, и, обернувшись, махнул пригласительно рукой. — Вот, давайте-ка сюда!

Вняв приглашению, они прошли гуськом по коридору и нырнули мимо гостеприимного деда в помещение, оказавшееся изнутри натуральной малогабаритной норой. Если быть до конца справедливым, комната больше напоминала уютную берлогу. Для медведя, надо понимать, уютную: ни один медведь-гризли не отказался бы от такого роскошного лежбища, учитывая к тому же полное отсутствие в нем мебели. Всю мебель, а конкретно — кровати заменяли здесь разбросанные по полу подстилки матрасного типа весьма сомнительной чистоты. «Ура!..» — совершенно искренне подумал Михаил Летин при взгляде на раскинувшееся перед ними матрасное изобилие, ощущая себя не просто медведем, а счастливейшим из медведей. Спутники в большинстве своем тут же наглядно продемонстрировали полную солидарность с Михаилом, радостно оккупировав ближайшие лежанки. Не стал исключением даже Бол Бродяга, не говоря уже о Попрыгунчике с Бельмондом: одной ночевки на полу оказалось для них вполне достаточно, чтобы научиться ценить изделие, хоть отдаленно напоминающее матрас. Михаил тоже не прочь был бы немедленно рухнуть на что-то относительно мягкое, но медлил, заметив, что Илли не торопится устраиваться на отдых: она стояла в дверях вместе с Карриганом, о чем-то с ним перешептываясь.