Мария Шумская – Кто убил Эркюля Пуаро? (страница 5)
– Значит, вы отрицаете, что ваш сын принимал наркотики?
– Конечно, отрицаю!
– Но экспертиза…
– Да видела я вашу экспертизу и что с того? Говорю вам, этот урод накачал его наркотиками, подмешал ему, а когда стало ясно, что даже так Никита «этим» заниматься не будет, он просто взял его и… убил!
– Ну что вы, что вы, Оксана, черт, воды неси сюда, она походу в обморок упала!
– Нет, нет, я в порядке, уже прошло. Просто эти наркотики… Гнусная, подлая клевета, вот что! Мой сын никогда их не употреблял! Добровольно, во всяком случае. Ему явно подмешали, его отравили, чтоб потом… ну вы понимаете. Я только в газетах об этом читала, но сегодня мне уже стало ясно, что это был план. Черный и грязный план садиста: подорвать отношения мальчика с матерью и братом, разлучить с девушкой и друзьями, разрушить его уверенность в себе, контролировать каждый его шаг, втереться в доверие, предложить запрещенные вещества, чтоб потом… совратить и пользоваться, пока никто не видит. А если увидят, этот тип и убийством не побрезгует, все едино. Но вышло все иначе. Моего сына не так-то просто сломить и облапошить. Он не из таких, он – нормальный парень, мужчина, ему все эти мерзости унизительны и противны. Я его воспитывала в духе традиционных ценностей, мы в церковь ходили. Он не позволил надругаться над собой, просто не позволил и поплатился за свою стойкость! Я горжусь им. Пусть даже так, но он себя в обиду, на осквернение не дал.
– Есть еще одна странность в материалах дела. Факт насилия есть, но ДНК Дмитрия Родионовича не обнаружено. Не нашли никаких следов ни на одежде задержанного, ни на простыне, ни на полотенце. Как это можно объяснить?
– Вы задаете этот вопрос матери? Серьезно? Господи, как вам не стыдно?! Да не знаю я, как моего сына насиловали, не знаю, понятно вам?! Если бы я была там, ничего бы этого не случилось! Я бы своими руками его убила! И лучше б сама легла, под любого и сколько надо, лишь бы сына моего не трогали! Ясно вам? Довольны? Еще вопросы есть?!
Да какие уж там вопросы… Следователь, видно, и сам был рад, что жив остался, а то с нее станется. Мать в таком гневе и отчаянии способна на что угодно. Единственное, что ее хоть как-то сдерживало, это необходимость заботиться о младшем сыне, Илюше. Ему всего семь лет, мальчик в рубашке родился, раз избежал всей этой вакханалии и остался цел. Естественно, допрашивать его никто не стал. Едва прошли суды, мать тут же увезла его восвояси и оградила от всех назойливых знакомых и родных. Для Илюши брат уехал за границу и не вернулся. А отчим заболел и умер. Так ему объяснила мать. Говорят, мальчик даже плакал. Не по брату, по отчиму. Он его даже папой называл – до того привязался. Это Эдик разузнал, когда он только успевает?
Михаил Борисович выпил уже четвертый кофе с сахаром (и это на ночь!), но так и не понял, к чему же вел его коллега? При чем тут «Занавес» Агаты Кристи? Что они упускают? Он набрал номер и…
– Что это такое было?
– Показания. Вернее, самые интересные фрагменты. Ничего не зацепило?
– Есть мыслишки. Господин Х мог появиться в двух случаях из пяти, но все пять совпадений исключаются. Это и без твоего романа очевидно.
– Терпение, Гастингс!
– Ктооо?! Я тебя уволю задним числом, чтоб вообще без опыта остался!
– Ты один из кабинета выход не найдешь – все бумагами завалят. Слушай, Миша, не отвлекайся. Посмотри еще раз его показания по этому эпизоду, сразу все поймешь. Ручаюсь, это надо видеть и бе-зот-ла-га-те-льно, пока свежи впечатления. Кстати, ты помнишь о «рождественском» романе про Пуаро?
– Пресвятая Богородица, да отними ты у него абонемент в библиотеку, невозможно стало работать!..
– Миша, две минуты, у такого старого козла, как ты, никто подольше и не просит! Это не по-христиански, в конце концов!
– Язва! Валяй.
– Там Пуаро исходил из психологического метода. Помимо фокусов с «внезапными» и «случайными» находками, там дельные вещи есть. А именно – анализ личности жертвы, который безошибочно указал на мотив убийцы и даже вывел поиск на другой уровень. Поскольку старый хрен любил победокурить на стороне и передал своим детям мстительность, решительность и алчность, логично было предположить, что кто-то из незаконных наследников не очень-то доволен своим положением.
– И вот мы уже копаем под убитого подростка? В прямом и переносном смысле…
– Не юмор, а профессиональная деформация, я понял. Да. Обрати внимание на то, что говорят о нем люди, как говорят. Это очень важно. Мне кажется, мы взяли верный след.
– Я уж понял, сам несколько… заинтригован. Господина Х я уже нашел. Но однозначно есть, о чем подумать. Ты скинул мне уже?
– Да, на почте.
– Добро.
Глава 3
– Вы так и не объяснили, зачем убили Никиту Рогова? Что он вам сделал?
– Да как вы не понимаете?! Я не хотел, так… вышло. Я не помнил себя от гнева и… сделал это.
– Эти байки вы оставьте для защиты, может, адвокаты в сказки верят все еще, у нас же нет времени на смягчающие обстоятельства, давайте-ка к сути перейдем. Чем он вас настолько разозлил?
– Никита… вовсе не плохой парень, но сложно мне было с ним. Я сначала не заметил, не хотел в душу лезть, думал, мало ли, подростки, все они такие нервные сейчас, на хромой козе не подъедешь. То одно у них настроение, то другое. И мать еще такая строгая у них, кто бы мог подумать? Никто ж не знал! Они от всех скрывали, получается.
– Давайте ближе к делу, кто и что от вас скрывал?
– Я и говорю, не сбивайте! Он странно себя вел, был как на иголках. Я постарался с ним сблизиться, таскал за собой повсюду, а потом понял: он зависел от наркотиков, причем очень сильно. Сперва я дома нашел пакетик, думал, фигня эта, знаете, из-под обуви. В коробку еще кладут, никогда не понимал, зачем это. А тут я подобрал, его спрашиваю, ботинки, что ли, купил. С подвохом спрашиваю, с ехидной такой усмешкой. У меня ведь деньги начали пропадать, все больше и больше. Я молчал, не хотел Катерину беспокоить и мальчика смущать, думал, сами уладим, по-мужски. Вот я и поймал его, как говорится, за руку, на ботинки он деньги тратил, а рассказать, попросить – стеснялся. Я хотел простить уже ботинки эти, черт с ними, лишь бы не воровал, а просил нормально, по-человечески. Что мне, жалко? Но он как побледнел, посинел аж, руки трясутся, губы дрожат: «Отдай! Не твое, отдай! Я же сдохну сейчас, верни мне!». Так я из него и вытянул, в чем дело. Этот малолетний торчок из матери всю душу вынул: занимал деньги всеми правдами и неправдами, воровал, обманывал, лишь бы дозу получить. Но Катя… она же такая гордая, правильная, скромная. Ее сын обожаемый, первенец, просто не мог быть нариком, понимаете? Она последнее у себя возьмет, но его отмажет. Она готова лгать всему миру, изворачиваться, хитрить, но его не выдаст. И даже денег даст, вот в чем дело. Он умел ее уговаривать, ой как умел! Соловьем тут заливался, на коленях ползал, ноги целовал. Я ее понимаю, что, какая мать выдержит? Зато мне каждый вечер надо было с двух фронтов оборону держать: один то ревет, то кричит, то скалится, и другая в ту же дудку. В ход пошли упреки, эти женские штучки, «ну в последний раз, а потом в больницу». Так я никакой больницы и не видел! Дурили мне голову всей толпой, даже Илюшу втемную использовали, чтобы из меня деньги вытянуть. И ладно деньги… Молчание. Бездействие. Игра на публику, мол, все у нас отлично, нормальная семья! Я же тоже эту гадость покрывал, тоже малолетку подсаживал. Ничего не делал так долго! А пока я тупил и слушался, эти суки из него зомби сделали! Он вообще ничего не соображал, за год в употреблении все мозги высрал! Я в последние дни вообще не знал, понимает ли он, где находится? И сидит еще на синтетике какой-то, следов не найти, вены чистые. Никому ничего не докажешь! Внешне прекрасный принц, а внутри уже гнилое яблоко! Он играть умел мастерски, тот еще артист. Весь в мать. И в отца – такого же наркомана, который Катьку бросил и все-все из дома вынес. Яблоко от яблоньки…
– Если все это так, допустим, почему же вы, посторонний, я напомню, человек, не выгнали всю эту семейку к чертовой матери, пока целы?
– Что тут скажешь? Дурак, наверное. Привязался, прикипел. Не смог уйти, хотя мог бы, мог бы… Но как их бросить? Что одна – дура и глупости делает из любви слепой, что другой – жертва, ребенок, которого обманули. Какой вариант здесь правильный? Я не вижу! Только мужик, глава семьи, мог ударить кулаком по столу и решить проблему.
– И вы решили? Ударили, да не по столу, так?
– Не юродствуйте! Я перепробовал все, что мог, но и руки у меня были связаны. Катя не хотела огласки, боялась идти к врачам, за три версты полицию обходила. Больницу, конечно, они придумали, никто бы туда не лег, ведь «что люди скажут?». Шантажировала меня Илюшей, мол, каково будет ему учиться, если все вокруг будут пальцем тыкать? Да кто, блин, будет? Полдеревни сидит, я уж потом узнал, что вся компания такая! Идиот старый, мог бы догадаться, что к чему, где берет и так далее! Но я работал, семью кормил, не мог же я разорваться, в самом деле!
– Что же вы такое пробовали, позвольте узнать?
– Я запрещал, обыскивал, отнимал, скандалил, следил, запирал, даже бил, да, и это было, не отрицаю. Но и вы поймите, я не железный! Он сам в первый раз на меня пошел, с ножом был, что мне оставалось делать? Я выбил и нож, и дурь из него тоже. На один раз. А дальше снова. Вы пойдите и отнимите у них говно это, сразу силы появляются у них, откуда – бог весть, но с таким человеком страшно. Мне, взрослому мужику, страшно было, я отвечаю!