Мария Шумская – Кто убил Эркюля Пуаро? (страница 6)

– Отвечать, любезный, будете в суде! А пока скажите, как далеко зашли ваши воспитательные меры? У ребенка места живого нет, одни побои!

– А вы думаете, я один такой? За долги его не били? А за воровство? А просто так, потому что долбит? Не было? Просто мать сор в избе держала, никто и подумать не мог, что у парня драма. Говорил другим, что за девушек дрался или просто так, от балды, и ему верили. А если были приводы, мать ходила и отмазывала, давала денег, плакала, клялась, что в последний раз. И парню не было шестнадцати еще, все входили в положение. Такая приличная с виду женщина, все для детей. Если будет сигнал в опеку, оно же хуже. Ведь мать хорошая, не пьет, мужчин не водит, и если у таких детей забирать, до чего же мы докатимся? Вот и отпускали без последствий, хотя надо было засадить и подальше, чтобы он компанию свою не видел и телефон этот паршивый выбросил!

– А что там за история с телефоном? Зачем вы его с таким боем отбирали? В печку кинули и сожгли? Что же там такое было? Улики, переписки, фото? Зря вы запираетесь, говорите!

– Я уже объяснял насчет телефона: не хотел позорить Катю и светить его дела. Если уж погиб так, пусть уж без скандала, без грязи этой…

– Куда уж хуже? Ваше дело прогремело на всю область. Про наркотики, если были наркотики, все узнают. Почему вы не хотели, наоборот, помочь следствию и наказать торговцев? Это было бы логично, нет?

– Нет! Этих все равно полиция крышует, ничего она не сделает. Только хуже было бы. Парень прогремел бы на всю страну, а не на область, как вы говорите.

– Что же там такое было, а? Согласитесь, тут ваши слова и дела расходятся: вы хотели пасынка посадить за наркотики, разогнать компанию, наказать дилеров, так? Убрать эту опухоль из деревни, ради того же Илюши и его будущего? Но как только вы получаете все улики и скрывать зависимость ребенка больше нет нужды, вы сами же бросаете их в печку! Туда же отправляете и свой мобильник. Потом и жесткий диск от компьютера. Это не странно, нет? Что вы скрываете, а, Дмитрий Родионович?

– Считайте, что я действовал в этом… помрачении рассудка.

– Нет, любезнейший, не так все просто! Для состояния аффекта не характерны такие действия. Они рациональны и последовательны. Вы сознательно хотели скрыть от следствия важную информацию. Более того, вы отлично владели собой в момент «помрачения рассудка», всем бы так! Даже опытные преступники совершают промахи – забывают про жесткий диск и, представьте себе, даже не знают, где он находится. А вы вот, плотник из деревни, прекрасно знаете! И помните о нем в момент «кипения от гнева». Как вы можете это объяснить? Что там такого стыдного?

– Я не… я не думал, что это нужно. Я же не увиливаю, убил, судите! Сам признался и подписал. Какие еще улики?

– Вы признались, да не во всем. Как вы объясните, что на теле жертвы были обнаружены следы сексуального насилия?

– Я не… да что вы? Это не я! Он откуда-то пришел вечером еле-еле, был в невменяемом состоянии, с дверью разговаривал – ручку найти не мог, это тоже я сделал? Вот туда, откуда он вернулся, нужно обращаться, там и было!

– Ой как интересно получается! Мы бы обратились, спасибо за ценные сведения, только вот ведь незадача: кто-то бросил телефон в печку, а там все явки, пароли и адреса! Куда же нам идти? К тому, кто это сделал, логично?

– Не поспоришь.

– Вот именно! Послушайте, Торинов, не валяйте дурака! Вы и так уже по уши в этом самом. Давайте по-взрослому, без кокетства! Это вы изнасиловали подростка?

– Нет! В содомии я не повинен! Убил – да, вывел он меня, не смог я больше! Избил – да, потерял счет побоям – да, смерти его хотел – да, черт меня возьми, хотел, потому что сам Никита уже не жил! Это издевательство над ребенком! Его мать родная за уши в могилу волочила, и сама туда же шла, да еще и с маленьким в придачу! В тот вечер, именно в тот вечер, я осознал, да, глаза открылись: это не Никита на меня смотрит, нееет! Это сама пустота на меня исподлобья зыркает. Рооовным таким и тягучим взглядом. Как гудрон – все вокруг себя черным мажет и не смывается.

– Так, лирику оставьте для тюремной корреспонденции. Вы отрицаете факт насилия, все верно?

– Верно.

– Кто же это сделал?

– Я устал, можно воды?

– Берите. Повторяю вопрос: кто это сделал?

– Я не знаю, правда. Если бы знал, я…

– Убили бы, да?

– Не смешно.

– Вот и нам не до смеха, Торинов! Ребенка зверски избили и изнасиловали, он погиб. Единственные доказательства его «тайной жизни» уничтожены. И мать, и соседи, и учителя, словом, все его окружение в один голос утверждает, что не было никаких наркотиков и не было никаких проблем, пока вы со своим «воспитанием» не влезли. Зато все подтверждают конфликты и стычки между вами. Экспертиза показала, что парень употреблял перед смертью, но эту же синтетику вы сами могли дать ему под видом аспирина или еще чего, чтобы склонить к действиям сексуального характера. Он отказался, пригрозил вас сдать, вот вы и не выдержали – дали волю своим противоестественным наклонностям. Если все равно узнают, чего терять? Пусть уж будет удовольствие напоследок. Но парень начал сопротивляться, вас это вывело из себя, вы его убили. Разве не так?

– Нет! Я его не трогал! В смысле…

– В смысле только убили, но не насиловали?

– Да.

– Вы хоть сами понимаете, как это звучит?

– Да. Но я говорю правду.

– И уничтожили все доказательства своей невиновности? Мне так и записать?

– Да. Я не отрицаю вину за убийство. Я не думал, что телефоны важны.

– И сознательно их уничтожили?

– Не хотел, чтобы мать увидела. Не хотел, чтобы его запомнили таким. Он не был плохим мальчиком, его просто обманули. Вы не понимаете. Нет, он не заслужил такого! Я сделал для него все, что мог, я не думал, что будет так!

– Поздно плакать, Торинов, для присяжных слезы берегите. Если они будут, уж не знаю. Как по мне, дело ясное, тут и говорить больше не о чем! Зря вы запираетесь! Только чистосердечное и во всем статьям вам хоть как-то пособит, больше ничего. Подумайте, Торинов, стоит ли вилять дальше? Мы и так все знаем, зря старались! Все, уводите!

Михаил Борисович едва не запыхался, все еще сидя на «боевом коне» (так прозвали продавленный и покоцанный стул начальника, ставший героем местного фольклора). Он только что поймал господина Х за порванный рукав, обожженный в печке! «Так вот что Эдик имел в виду. Любопытно… Надо бы побеседовать с этим Ториновым еще раз, но уже о том, другом деле. Но сначала…». Он поспешно выключил компьютер, собрал бумаги и с неожиданным проворством выскочил из кабинета. Наконец-то в этом злополучном деле появилась хоть какая-то ясность!

Глава 4

Михаил Борисович пулей вылетел из коридора, на ходу заматываясь в шарф, и оказался в мутной ночи ноября, где кое-где проглядывал изъеденный солью снег. Было холодно и промозгло, но мелко для русской зимы, отчего настроения не было никакого: ни осеннего, ни зимнего, ни хорошего. Он уже прокручивал в голове далеко идущие планы, как вдруг напоролся на острую финку взгляда, взыскующего к ответу. Опять она! Светлана Григорьевна Ветроглядова, мать одного из пропавших мальчиков. Конечно, она вновь подстерегла его у здания, нисколько не заботясь о соблюдении приличий и дистанции. Плевать, что все видят и прогоняют, плевать, что о ней подумают, плевать, что на улице плюс один и влажно, как в накрытой бочке. Она дрожит от сырого ветра, но не уходит. Стережет. Преследует. У нее снова важная информация, которая не может подождать до завтра. «И наверняка какой-то порожняк» – грустно подумал он. Но делать нечего. Она выискивала именно его, потому что он не отмахнется, как следовало бы, а внимательно будет слушать, лелея идиотскую надежду на зацепку. Хотя ему ли не знать, что Светлана Григорьевна принципиально не способна сообщить хоть что-нибудь весомое об исчезновении сына. Все ее находки, версии и «наиважнейшие факты» – такое…

– Я, кажется, все поняла! Наконец-то дошла до истины!

– Добрый… пусть будет вечер. Я чертовки вымотался сегодня, давайте без околичностей. Что у вас?

– Вы же помните, что Егор играет? Ну шутеры эти, стрелялки.

– Да, как и миллионы других детей. Что дальше?

– Я смогла найти его друга по игре и связаться с ним. В аккаунт-то я зашла, но что толку? Непонятно ничего! Все на английском, названия странные, много кнопок. Я потыкалась, глухо! Но недавно я зашла туда и увидела чаты. Вот тут-то было, что посмотреть! Конечно, из этого сленга не разобрать, что к чему, но…

– Переходите к сути, я вас прошу!

– Этот парень узнал от меня, что произошло, и нормально уже ответил, что и сам заметил странности в поведении Егора. Если раньше он весь этот «шмот» зарабатывал в игре сам, ничего не донатил, то в последнее время начал покупать много чего полезного для игры… и дорогого. Вы знали, что эти мечи, пояса и ружья стоят неимоверно много?! Там же крутятся миллионы рублей! А речь идет о каких-то пикселях! Правильно я, значит, делала, что не разрешала. Там же квартиру проиграть можно…

– Значит, в последнее время у него появились деньги, которые вы не давали, так? О каких суммах идет речь?

– В том-то и дело! У него одних игровых покупок на две с половиной сотни! Тысяч, понимаете, тысяч! Откуда у него такие деньги? Я и не могла ему столько дать. И взять ему неоткуда. У нас нет таких знакомых и родных, всегда тянули от зарплаты до зарплаты. Все отчисления отца я переводила на специальный счет – Егору на поступление. Деньги на месте! Никто не брал. Что все это значит?