Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 104)
Пока Светел раздумывал, говорить ли при всех о Житой Росточи и Кербоге, подал голос Гуляй:
– Слышь, гудила! «Крышку» умеешь?
Ни о какой «Крышке» Опёнок понятия не имел, но в том ли беда! Какое не могу, какое не знаю! Чем невозможней, тем лакомей! Он изготовил гусли, ответил уверенно:
– Напой, подхвачу.
Только узнать, каковы певцы ходили в дружине, тот раз не довелось. Долетел крик, люди стали оглядываться, расступились… Прямо к Светелу со всех ног спешила Равдуша.
– Ты что, околотень, удумал? – голосила она на бегу. – От рук отбоиш, горе моё горькое, что удумал-то, а?..
Добрые люди уже ей донесли – сын прямо нынче ладился с воинами уйти. Подбежав, Равдуша при всём народе схватила дитятко за ухо, принялась дёргать. Светел не вырывался. Стоял, глядел перед собой. Не слушал, как потешались торжане.
В глазах воеводы отразилось нечто похожее на уважение.
Равдуша вдруг всхлипнула. Перестала кричать. Опустила руку.
– Мама… – сказал Светел.
Повернулся, обнял её. Только тут заметил на пальцах липкие капли, пачкавшие мамину сряду.
Равдуша уткнулась ему в грудь, расплакалась. Сколько было говорено о его судьбе, о дружине… когда-нибудь… когда курица петухом запоёт… И что… уже? Настал срок несбыточный?
Сеггар вновь кашлянул.
– Не спешила бы ты, государыня матерь, сына бранить…
В это время из шатра послышался стон. Негромкий, страшный. Тотчас высунулся русоголовый парень:
– Дядя Сеггар! Летень мечется!..
Кмети сразу ожили, зашевелились, будто им объявили о чём-то очень значительном. Сеггар покосился, принял решение:
– Пойдём со мной, государыня. И ты, гусляр, если воинскую жизнь постичь хочешь.
В шатре разгоняла сумрак масляная лампа. Навстречу Светелу обернулась белянушка. Она сидела у низкого походного ложа, держала знакомый кувшинчик и ложку.
– Глянь, безделяй, что своей гудьбой натворил! – с ненавистью прошипела она. – Вот руки-то не отсохнут!..
Светел почти не услышал. Под меховым одеялом покоился человеческий остов. На подушке разметались рыже-бурые волосы, обтянутое лицо казалось бескровным, как берестяная изнанка. Костлявые пальцы трепетали, скребли одеяло, человек дёргался, приоткрывал бессмысленные глаза… временами жутко стонал.
Белянушка накрыла его руку своей, в голосе наметились слёзы:
– Ну что ты, дяденька Летень… Всё хорошо… Пожалуй, молочка глотни…
– Лучшим витязем был, – глухо проговорил Неуступ.
Светел как очнулся. В шатёр набилась почти вся дружина; кому не хватило места, заглядывали снаружи. Глубоко в животе начал расползаться мертвенный холод. Светел помнил: год назад, в Торожихе, мать плакала при виде калеки. Примеряла его судьбинушку к своим детям. Не могла вынести мысли, что с ними приключится подобное.
«Вот теперь, уж верно, благословение отзовёт. Страшной боронью возбранит. И как мне Сквару вернуть?»
Равдуша вдруг выпустила его рукав, шагнула, склонилась к лежащему, присмотрелась. От измученного лица веяло не жизнью, лишь подгнётным угаром страдания. Светел нахмурился. Огонёк человека метался, шаял сизой змейкой. Не знал, разгореться или угаснуть совсем.
– Давно он так?
Ответил сам Сеггар:
– Давно. Как вернулся с шишкой на голове…
– По сию пору смирно лежал, – со злой горечью вставила девка. – А тут этот… тренькать начал, все раны развередил!
Равдуша подобрала понёву, опустилась на колени у ложа:
– Ты за ним ходишь, умница? Кормишь-то как?
Девка показала кувшинчик:
– В рот волью, глотает понемножку… и то ладно.
– Нас уж спрашивают, отчего не добьём, – сказала Ильгра.
– А мы в ответ в кулаки, – прогудел Гуляй. – Где один из нас, там и знамя!
Светелу на плечо легла каменная рука.
– Глядишь ли, малец? – спросил Неуступ. – Такой почести при мне ищешь?
Светел ответил так же негромко:
– Брата вызволю, будет чести довольно.
Девка поясняла Равдуше:
– Оставить бы у людей, как всегда делают, да кому такого доверишь? Уморят небрежением и нипочём вины не призна́ют.
– Как он, бедный, в тяжком пути вовсе душу не изронил…
– Того боялись, – вздохнула белянушка. – Калита бегом гнал, уж очень дикомытов страшился. А дядю Летеня в болочок взять – места нет!
Смочила ветошку, бережно протёрла сухой лоб. Раненый вдруг перекатил голову, захрипел. Непослушные губы силились что-то произнести.
– Тихо! – рявкнул Сеггар.
Кмети затаили дыхание, девка замерла с тряпицей в руке, не кончив движения. В тишине прозвучал голос, которого они не слышали месяцами. Слабо позвал:
– Крыло…
– Дядя Летень! – ахнула белянушка. – Заговорил!..
– Никак в себя входит, – обрадовалась Ильгра. – Дозвались гусельки!
– Бредит, – не поверил Гуляй.
Раненый кое-как приподнял ресницы, зелёно-карие глаза смотрели с детской обидой.
– Крыло…
Белянушка нагнулась к нему:
– Дядя Летень, это не Крыло играл, а вот он… Дядя Летень?
– Друже! Правда очнулся! То-то мы без тебя заскучали!
– Теперь встанешь!
– Силу быстро наберёшь, а мы и лук твой сберегли, и броню!
Летень смотрел на своих товарищей, на Сеггара, на Равдушу.
– Что… молчите…
Скрипнул зубами, бессильно зажмурился.
Когда вышли наружу, Равдуша снова ухватилась за руку сына, крепко сжала. Светел изготовился к напрягаю, но мама заговорила не с ним.
– А сам ты, воевода, страшных дикомытов трусишь ли?
Сеггар даже остановился. Нахмурился. Понял.