Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 105)
– Ты к чему, матерь?
– К тому, – сказала Равдуша, – чтобы тебе немощного по колотным дорогам лишку не мучить. Оставляй у нас, вы́хожу.
Светел отважился подать голос:
– Мы сами из Твёржи. Пеньками люди зовут. Бабушка многими зельями искусна…
– Пеньки? – удивился воевода. – Не того ли Жога Пенька семьяне, лыжного делателя?
Равдуша скорбно понурилась.
– Атя мой это был, – с мрачной гордостью подтвердил Светел. – Как брата свели, от горя изник.
Мамина рука задрожала на локотнице.
Сеггар вздохнул, помолчал. Принял решение:
– Чем отблагодарить велишь, государыня?
– А тем, – отмолвила Равдуша, – что витязь сынку о воинстве сказывать станет. Вернёшься за ним… буде не раздумает Светелко… тогда сумею тебе дитя вверить.
Поклонение у моста
Соседям, что вырастили и собрали замуж Ишутку, достались добрые подарки от жениха. Всё, чем был богат приморский запад Левобережья: вяленая рыба, птенцовый жир, тонкая посуда и соль. Даже две андархские книги в красивых окладах. Кто сумеет, прочтёт, остальные рисунками полюбуются. Самым драгоценным был, несомненно, большой короб настоящей муки. Светел с калашниками возились в болочке саней, так и этак устраивали поклажу, готовя ложе больному. Короб с мукой до поры выставили наружу. Тотчас появилась Розщепиха, прошлась вокруг, постучала по расписному лубу клюкой. Подумала, уселась сверху.
– Вот уж, – довольно проговорила она, – домой-то вернёмся, виту́шек сладких напечём… и сги́бней, и блинничков!
Хмурый Косохлёст прибежал со стёганой полстью и подушкой. Следом воины принесли Летеня. Раненый беспокойно возился в меховом одеяле:
– Сам я… Сам…
Силился приподняться, но и головы не мог удержать, глаза сразу мутнели. Девка-белянушка помогала Равдуше устроить больного, что-то объясняла напоследок. Светел всё поглядывал на неё, пока закладывал оботуров.
– Затейливые имена у вас с сестрой, – сказал он русоголовому. – Косохлёст, Нерыжень…
Тот буркнул неприветливо:
– Какими отец нарёк, такие и носим.
Светел раздумал спрашивать его, куда делся Крыло.
Воевода Сеггар влез в оболок, взял Летеня за руку:
– У них отлежишься. А я через полгода вернусь.
Летень вглядывался в его лицо, пытался понять.
– Что молчишь? – выговорил беспомощно.
Закрыл глаза, пальцы сползли с руки воеводы. Сеггар как-то странно втянул носом воздух, вылез наружу. Шрамы на лице корчились, оттаскивали уголок рта.
«А возьмёт помрёт Летень этот? – неволей испугался Опёнок. – Да ну. Если до сих пор в тяготах дорожных не помер…»
Гарко, важный и гордый, с повязкой поперёк лба, сидел на других санках. Отдавал вагашатам выкупленные пояса. Побеждённые несколько дней служили правобережникам. Кланялись кто угощением, кто подарками, кто работой. Пасли оботуров, таскали дрова.
– И Кайтар наш с молодицей счастливо домой доберутся, правда ведь? – заглядывая каждому в глаза, ласково спрашивал Гарко. – Никто дорожки не перебежит, снежка вслед не бросит…
По сторонам юного воеводы, такие же гордые, стояли с копьями Гневик и Зарник. Красовались подновлёнными калачами на плетёных щитах. Среди вагашат топтался Котёха. Вот заметил Светела, поспешно скрылся за спинами. Светел тоже отвёл глаза. Злости не было. «Я дурак. По головке погладил в Торожихе, и что? Родным стал? Небось приду и уйду, а с ними вековать…»
– Сам-то понимаешь, что вашей дружиной только чаек кормить? – спросила сзади Ильгра.
Светел обернулся. Словно для того, чтобы ещё больше смутить его, воевница подошла не одна – с Нерыженью.
«Чаек кормить?..» Ему-то казалось, о первородном бое калашников, о том, как сбивали с поля злых вагашат, впору будет гуслям звенеть.
– Почему?..
Ильгра кивнула младшей подружке:
– Втолкуй несмышлёнышу.
«Это я тебе несмышлёныш?» Желание понять всё-таки перевесило. А может, кабаньей шкурой оброс в гусельном испытании.
– Вы, дружинушка, вроде невесту везли на посад, – начала Нерыжень. – Так куда ж потекли врагов бить, славы наискивать? А тем часом кто набежал бы поезд перенимать?
«Много ты смыслишь!» Вслух Светел буркнул:
– Там бы нашлось кому заступиться.
– Если без вас заступы полно, значит вы дорогой лишними были, втуне хлеб ели, – скривила губы красавица. – Хорошо хоть на таких же дураков нарвались.
– Это почему?..
«Я бы сам в том месте засаду устроил…»
– Потому что они вас сзади не заперли. Начали бы с двух сторон забивать, вы бы живенько щиты побросали.
Ну уж тут дура-девка была кругом не права! «Чтобы мы щиты бросили! Поле гнездарям отдали! Да мы…» Кулаки сжались сами. Светел перехватил насмешливый взгляд Ильгры, выдохнул. Его снова испытывали. «Ничего. Перемаюсь. Полгода быстро пройдут…»
Неуступ решил проводить поезд до моста через Рукавицу. Чтобы оттуда, минуя Вагашу, уйти прямо на запад. Калашники сперва шагали сами собой, гордились, держали воинское строение. На первом же привале, когда перепрягали оботуров и стружили рыбу, Сеггар без улыбки спросил:
– Ты, воевода Гарко, через Калинов мост сюда шёл? А с чего так назван, ведаешь?
«Это у себя мы каждый камень знаем, каждый бугор, – привычно нахохлился Светел. – Тут гнездарей о́тчина, нам на что?»
– Поди, с Ойдриговых войн, – рассудительно отмолвил Гарко. – Зря ли Кровавый.
– Не зря, – кивнул Сеггар. – Только в пору Ойдригова нашествия этот мост не первый век здесь стоял, от путников поклонение принимал.
Светел обрадованно навострил уши, но Неуступ сбился со скоморошьего сказа.
– Давным-давно, когда андархи нарушили клятву, Прежние не покорились без боя. Смерёдина тогда была бурной и полноводной…
– Смерёдина?
– Рукавицей её после прозвали, когда Кровавый мост Калиновым стал. Бабы и дети уходили к Светыни, а здесь, на мосту, заслоном встала дружина. Воевода был самый страшный боец. Мы таких зовём оборукими – двумя мечами рубился. Иные болтают, будто он сдался на смерть и позор, покупая своему народу спасение, но я в это не верю.
– А как было, дядя Сеггар?
– А так, что под конец боя река текла кровью нападчиков, но дружина была мертва, а воевода изранен.
Светел представил багровые сосульки на стройных перемычках моста. Как рассказал бы о них Кербога!
– И угодил во вражий плен, – вздохнул Сеггар. – Всё верно, загусельщик. Андархи не любят вспоминать бесславные Ойдриговы походы, но одно вероломство хуже десяти проигранных битв. Об истреблении Прежних даже дерзкие скоморохи до сей поры поют так, чтобы сберечь языки.
– Не при андархе будь сказано, – буркнул Косохлёст.
Светел вздрогнул, повернулся к нему. Он только что непобеждённым ликовал на мосту, слабея, смеясь, два меча обтекали своей и вражеской кровью… И вдруг его взяли забросили к этим самым врагам: не с теми стоишь!
– Светел в Твёрже рос! – оскалился Зарник. – На себя глянь, конопатый!
Сеггар отвесил Косохлёсту подзатыльник:
– Язык прикуси. К святому месту идёшь.
С полсотни шагов только снег скрипел под ногами.
– Худоваты лапки у твоих людей, дядя Сеггар, – нарушил Светел злое молчание. – Придёте в Твёржу, всем вычиню.