Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 103)

«Где уж тебе, кокористая снастишка, дикомыта перекокорить!»

Открыл глаза, поставил гусли как надо. Попытал на пробу созвучие. Гулкий короб отозвался кошачьими голосами.

– Безрукому гудиле струны мешают, – сморщилась Ильгра.

– В небо глянь: тучи рвутся!

– Мёртвые встают, от живых сглаз отбегает.

– Забыл ты, парень, о банную печку ногу сломать, чтоб верно игралось.

– Клади гусли, пильщик, пока не испортил!

Молчал, кажется, один Сеггар, но его пристального взгляда Светел не замечал. Крутил шпеньки. Ладил, соглашал струну со струной. Гусли привыкали, из чужих и неведомых становились понятными, почти своими.

– Оставь, косорукий, перетянешь, порвёшь!..

«И не вам, захожни, дикомыта переконать!»

Когда он снова утвердил гусельки на колене, в ответ грянуло такое богатое и звонкое полногласие, что занялся дух.

Светел победно вскинул голову… Во дела! Прежде этого мгновения он за недосугом даже не думал, какую песню сыграет. Что-нибудь этим гуслям привычное? Из того, что от Крыла слышал?.. «Да ну. Кметям не девичьими безделками тешиться стать…»

Созвучья побежали одно за другим, выстраиваясь в напев. Зарокотали отзвуками далёких битв. Загудели лесными вершинами в бурю.

Под беспросветным небосводом Клубится снегом темнота. А молодого воеводу Несёт дружина на щитах…

Голос у Светела как был тележный, так и остался. Чёрного кобеля добела не отмоешь. Ильгра подняла руку перебить, раздумала. Гуляй оставил мять бедро, запустил пятерню в бороду.

От дома отчего далёко, Чужую рать громя у стен, Он ранен был в бою жестоком И угодил во вражий плен. Так начались земные муки Страшней могильной черноты: Железом скованные руки, И боль, и ругань, и кнуты.

«Атя! Слышишь ли? Вот она, твоя мудрость…» Светел во всё сердце рванулся к хмурому небу, откуда сквозь облака смотрел на него Жог Пенёк.

Стянув кровавой тряпкой раны, Он молча вытерпел позор… Плелись цепные караваны Сквозь серый дождь – на рабский торг. А тучи плыли равнодушно За окоём, в родной предел… Но доживать рабом послушным Упрямый пленник не хотел. Не зная слова колдовского, Не разумея крепких чар, Он просто выломал оковы, Утёк с водой, уплыл как пар.

Струны зазвенели рваным железом, упавшим на пол темницы. Такого восторженного наития Светел не познал даже в бою, когда под ледяными снарядами расседались щиты. Жёсткие стальные струны ранили пальцы, гусляр не замечал.

Он шёл кромешными ночами, В туман и в лютую пургу, Когда с погоней за плечами, Когда один в глухом снегу. Но путь далёк, и тают силы, И всё медлительней шаги. И там, где мнился берег милый, Не различить уже ни зги.

Со стороны купилища взялись подходить люди. Вагашата, приезжие торжане, кто-то из кайтаровичей… и, конечно, свои правобережники. Становились, слушали.

Неужто сдаться у порога Так долго снившейся земли?.. Держись! Держись! Ещё немного. Холмы знакомые вдали. Чтоб им на плечи опереться, Дерись вперёд – осталось чуть. Терпи, надорванное сердце, Ещё успеешь отдохнуть… Под беспросветным небосводом Клубится снегом темнота. А молодого воеводу Несёт дружина на щитах.

Светел ещё пробежался по струнам… замолчал. С пальцев капала кровь. Гусельный короб трепетал бесконечным послезвучанием, казалось, оно не то чтобы затихало – тянулось облачком ввысь, улетало, истаивало, как певчая душа игреца.

Сеггар кашлянул. Спросил хрипло:

– Ты эту песню где подцепил, парень? Её скоморох боговдохновенный поёт.

– Ну…