Мария Щедрина – Они слепы: Зрячий Бог (страница 9)
А затем, не дав Мариусу больше ни мгновения на то, чтобы прийти в себя, схватил поводья его лошади. И поскакал в противоположную от деревни сторону.
Глава четвёртая
Улицы Фирэла были живыми. Они дышали голосами людей и разговаривали стуком лошадиных копыт. Плакали вонючими сточными канавами и смеялись песнями музыкантов, криками старьевщиков, гудками заводов и далёких пароходов. Сопели свистками паровозов и курили фабричным дымом. И, конечно, как все живые существа, они заводили детей. Ви тоже была их дочерью.
Дети Фирэльских улиц похожи на родителей. Неказистые, худые и угловатые от возраста и вечного недоедания, как длинные кривые переулки. Бледные, расцарапанные в бесчисленных драках, светлоглазые, будто старые дома в утреннем тумане. Грязные и оборванные, таскающие на себе лохмотья, младших сестрёнок с братьями и блох с той же лёгкостью, с какой Гаун-стрит тягает на себе десятки дорогих карет с красивыми дамами и чопорными кавалерами, что говорят вроде по-корнерлендски, а вроде совсем не так, как Ви и её друзья. Ви, впрочем, пыталась копировать их речь, хотя над ней за это посмеивались. Но они были глупцы, что смеялись. Только дурак будет смеяться над языком аристократов!
Фирэляне частенько называли улочки и уголки своего города по прозвищам. Длинная Мун-стрит с её петляющими поворотами в разговорах звалась Кишкой, а Фирэльский мост через Тауду – Жеребцом Джо, якобы потому, что этот самый жеребец когда-то сбросился с него вместе со своим наездником. Дети улиц унаследовали и эту особенность. Они тоже куда лучше знали друг друга по кличкам. Использовать их, к тому же, было намного удобнее, чем имена. У кого-то ведь они повторялись, а кто-то и вовсе не знал, как его звали. То ли дело прозвища, у каждого – своё! Едва ли в Фирэле когда-то появится второй Сопливый Бобби или Весёлая Кэт. А если и появится, то очень нескоро, когда про первого уже давно позабудут. В чем беспризорники совсем не походили на родителей-улицы, так это в том, что детей забывали очень и очень быстро.
У Ви тоже было прозвище - «Везучая». Везучая Ви. Иногда клички значили прямо противоположное качество хозяина: Красавчику Питу в детстве откусила полноса крыса, и лицо его выглядело уродливо, Толстушка Лили больше напоминала скелет, чем живого человека, а Здоровяк со дня на день собирался отдать душу Лунобогу из-за чахотки. Прозвище Ви носило самое прямое значение.
Она правда была везучей – настолько, насколько может быть нищая сирота.
Во-первых – это, пожалуй, нравилось Ви больше всего – Лунобог одарил её чу́дной внешностью: рыжие, словно яркое-яркое пламя, густые кудри, которые брал не каждый дешевый гребешок. Белое, как у графини, лицо, что так и не удалось зажарить солнцу. Высокий полный бюст, на который частенько глядели мужчины, и покатые бёдра. Словом, всё, как в модных журналах, которые Ви иногда удавалось стащить и прочитать!
«Если бы я была богатой», - мечтательно думала Ви, разглядывая себя в зеркале ателье, в котором работала, - «Если бы мне не нужно было думать о деньгах на жизнь, я бы целыми днями смотрелась в зеркало. И всё кричала бы своим служанкам, чтобы они расчесывали мне волосы да делали причёски! А платья…», - и она с тоской косилась на очередной манекен, на котором висел почти готовый шедевр, зовущийся дорогим платьем. – «О, я бы каждый день заказывала новое платье!».
И Ви мысленно повторяла, как завороженная, волшебные слова, услышанные от разных знатных дам – чайное платье, бальное платье, платье для визитов, платье, чтобы ездить верхом. Она видела их все, и каждое очаровывало её по-своему – у того оборки на юбке, а у этого необычайной формы рукава. О, а это, пурпурное! Красители, особенно фиолетовые, стоили дорого, и Ви приходилось носить строгие, закрытые, унылые одежды серого цвета. Только во снах она могла видеть себя в красном, зелёном или голубом. А уж пурпурный…
Но Ви всё равно была везучей. Из того, что она красива, вытекало другое везение: в отличие от многих несчастных, она преспокойно прожила восемнадцать лет и умудрилась не попасть в бордель. А ведь многие красавицы Фирэльских улиц не смогли избежать этой мерзкой участи: Ви приходилось слышать страшные истории о торговцах живым товаром, что ходили к нищим отцам хорошеньких девочек, предлагая за них не менее хорошенькую сумму, отлавливали юных сирот по ночам, не опасаясь гнева Лунобога, и опаивали их до беспамятства днём, не думая о тонукменах.
Ви и сама была свидетельницей того, как её симпатичные подруги иногда пропадали на какое-то время. А потом, случайно забредя в дикий приморский райончик Шот-стрит, Ви видела их и в тоже время не их – недавно простые милые девочки голодными собаками бродили вокруг безвкусно-ярких весёлых домов, полуодетые, размалеванные, растрёпанные, как старые куклы. И голоса их становились другими – хриплыми, наигранно-бойкими, – и даже глаза. К Ви как-то подошла одна такая, вцепилась в руку. Она что-то горячо зашептала, кажется, «вытащи меня!», но Ви с трудом расслышала, потому что посмотрела в глаза. Когда-то тёплые и озорные, они стали пустыми, тоскливыми. И столько в них плескалось боли и отчаяния, что Ви потом несколько дней не спала от кошмаров, постоянно видя в них эти глаза. С тех пор она старалась ни под каким предлогом не ходить на жуткую Шот-стрит. И перед сном добрый час на коленях молилась Лунобогу, чтобы тот не дал забрать её в это место.
Когда Ви минуло тринадцать, ей снова повезло. И если красоту и свободу можно было списать на случайность, то это везение окончательно оставило за ней прозвище, а саму Ви убедило в том, что она, очевидно, любимица Лика Удачи.
В Фирэле дети взрослеют рано, но ещё раньше им приходится узнать, что такое деньги и как их зарабатывать. В самых худших кварталах, на окраинах, часто можно было увидеть малышей лет четырёх-пяти, что бегают за прохожими, выпрашивая монеты. В кварталы чуточку лучше отправляли тех, кого родители могли одеть почище и поаккуратнее – продавать спички и дешёвые цветы. Ребята на пару-тройку лет старше искали работу серьёзнее. Одни просились в шайки подростков, учиться воровскому ремеслу, другие пытались пристроиться мальчиками на побегушках, нянями или рабочими на завод. Законы Фирэла, правда, запрещали труд детей, не достигших девяти лет, но почти никто не следил за этим. Да и как уследишь, когда у доброй половины твоих работников нет никакого свидетельства о рождении?
Однако, если право вытаскивать из чужих карманов кошельки нужно было зарабатывать кулаками, то честный труд, особенно в хорошем месте, заслуживался одеждой. Может быть, на заводы или в трубочисты легко брали оборванцев, но, скажем, подмастерьев в приличные лавки отбирали очень придирчиво: руки и шея должны быть чистыми, одежда пусть старой, но целой, из обуви не могут выглядывать пальцы. Попасть младшим работником куда-нибудь на Гаун-стрит казалось далёкой, несбыточной мечтой, если ты грязная сирота. Тринадцатилетняя Ви об этом даже думать боялась. Не забрали в бордель, и на том спасибо.
Но в тот день всё изменилось.
Одна из подруг Ви накануне похвасталась, что нашла очень денежную работу – торговать крессом. Если, мол, купить его на рынке, хорошенько поторговавшись, а потом обойти дома с предложением продать пучок за четыре бронзовых фью, то можно выручить чуть ли не серебряный клок! А клок – это сказочные деньги, столько получает обученная швея, или ткачиха, или рабочая, способная управляться со станком. Ви сразу же согласилась и, встав, как учила подруга, на рассвете, отправилась за крессом.
Дела действительно шли неплохо. Ви была криклива, упряма и торговалась так, будто родилась на рынке – а может, так и было, Ви не знала точно. Ей удалось купить очень даже недурственный кресс за сущие гроши, какие она заработала, отдраив посуду при маноре. Хорошенько вымыв и перевязав его в пучки, она отправилась дальше.
«Кресс! Кресс за четыре фью! Больше нигде не купите такой хороший за такую цену!», - звонко верещала Ви, колотя во все двери подряд. Её, конечно, мог прогнать какой-нибудь мимо проходящий тонукмен, но к этому Ви относилась спокойно: прогонит с одного места, она пойдёт в другое. Фирэл большой, и кресс наверняка нужен многим. Она стучалась, не особенно думая – и в многоквартирные дома, и в магазины, и ещё куда-нибудь. Так её научила подруга – если стучать везде, где-то да купят.
Когда полностью рассвело, Ви успела обзавестись двадцатью фью и разбитыми от стука в дверь костяшками. А ещё жутко устала. А ведь она продавала всего два часа! Многие продавали по четыре. Ви не понравилась эта мысль.
«Вот бы избавиться от этого кресса побыстрее и подороже», - тоскливо подумала она, глядя на пучки травы в озябших пораненных пальцах.
Стояла она прямо посреди дороги.
«Посторонись!», - услышала вдруг крик Ви. А вместе с ним – треск и стук. Подняв голову, она увидела, как на неё несётся повозка. А кричит, размахивая кнутом, извозчик. Ви торопливо отскочила в сторону, и повозка с грохотом проехала мимо. Закусив губу, Ви заметила, что выронила один пучок. После колёс и копыт от кресса осталась лишь уродливая зеленовато-коричневая вмятина.
Ви проводила повозку ещё более тоскливым взглядом.