Мария Сараджишвили – Аджабсандал (страница 9)

– … Тавс моиклавс тетри геди ама хам… 10

Затем внезапно включался русский блок.

– … Мои мысли, мои скакуны…

И так далее.

Рядом сидел абсолютно седой продавец и, поблескивая грустными карими глазами, говорил соседу.

– … Вся наша жизнь – это хорошо забытое старое. Нам только кажется, что каждый день приносит новые сюрпризы. На самом деле это все когда-то уже было.– И заботливо поправил край простыни, на которой была водружена начищенная до блеска медная люстра и самовар.

– Это что вы имеете в виду, уважаемый? – переспросил его сосед слева, перед которым красовались скупленные у ветеранов медали и «почти новые» суповые тарелки. От нечего делать он протирал суконкой орден Ленина, переворачивая его в разные стороны тонкими бледными пальцами.

– Говорят, вселенная развивается по спирали, – развивал свою мысль Гурам, автоматически следя глазами за полировкой лика вождя мирового пролетариата.

Нодар издал носовой звук. Видимо, не любил метафизических прений.

– У меня из головы не выходит одна семейная история, продолжал Гурам, доставая дешевые сигареты «Army».

Над музейным самоваром пополз сизый пахучий дымок.

– … Детство мое прошло в Сололаки. Обитали мы большой семьей в старом доме с резными деревянными балконами. Вместе с нами жили 2 незамужние тети отца: Тина и Рипсиме (последнюю, для краткости, звали во дворе Рипой). 11

Главной семейной ценностью считалось дореволюционное пианино с бронзовыми подсвечниками. Иногда, в качестве особого поощрения мне с сестрой позволяли побренчать на этом ненастроенном клавесине. При этом делалось педагогическое вступление типа:

– Ты хорошо себя вел, – говорила Рипа, открывая заветную крышку, – и теперь можешь немного помузицировать.

Среди соседей об этом трухлявом инструменте ходило немало легенд, объединявших в единое целое пианино и двух тетушек. Поговаривали даже, что в его недрах сестры хранили фамильные драгоценности.

Но, как выяснилось потом, семейную тайну надежно хранил совсем другой предмет.

– И вот однажды (было это в 1985 году) тетя Рипа отозвала меня в свою комнату, плотно закрыла дверь и, сильно волнуясь, сказала: «Цаца-джан, я хочу доверить тебе тайну всей моей жизни». После чего она вытащила из-под своей тахты что-то тяжелое, завернутое в ситцевую тряпку с цветочками: «Вот моя тайна!». Я, конечно, подумал, что это и есть хваленные фамильные драгоценности, о которых столько говорят соседи. Рипа торжественно развернула тряпку, и я охнул от неожиданности…. Передо мной лежал артиллеристский снаряд. «Вот, – повторила тетя, нежно поглаживая его металлический бок. – Я эту бомбу храню уже много лет». – «Как она сюда попала?». – «Ее принес в 18-ом году с гражданской войны мой старший брат. Потом он снова ушел на фронт, погиб, а бомба осталась». – «И все эти годы вы ее храните? Зачем?!» – «А что с ней делать? Мы с сестрой боялись, что нас арестуют или она сама взорвется. Вот я и хочу попросить тебя: избавь меня от этих мук. Твой отец ничего не знает. У него больное сердце».

Потрясенный, я взял этот уникальный предмет и стал читать надписи: «Erfurt, 1914. 76 mm». То есть снаряд, изготовленный в Германии в 1914 году, пролежал под тахтой тети Рипы 67 лет. Она получила его 23-хлетней девушкой, а рассталась с ним 90-летней старухой. Она все эти годы спала на нем. Этот снаряд полностью изменил жизнь обеих сестер: они прожили всю жизнь в страхе, не выходили замуж, не имели детей…

Я отнес в отделение милиции заявление с просьбой забрать снаряд. Дежурный майор долго смотрел на меня изучающим взглядом. Наконец мое удостоверение замдиректора всесоюзного института убедило его в моей вменяемости. Примерно через час у нас дома появился капитан артиллерии и двое в штатском. Мне было сказано: «Ваш снаряд, вы и выносите!». Я завернул снаряд в газету, сунул его под мышку и вынес его к их машине. Офицеры скептически осмотрели находку. Один из них предположил: «Не могут люди столько лет хранить в доме бомбу. Это, наверное, тайник, а внутри – драгоценности». Я не стал их слушать, попрощался и пошел домой. Рипа обняла меня и заплакала: «Дорогой, ты спас меня от этой проклятой бомбы. Дарю тебе пианино, забирай его!» Клавесин мне был без надобности, и я отказался. Потом я узнал, что незадолго до смерти тетя Рипа подарила его соседке по балкону.

Вдруг во дворе кто- то крикнул: «Эй, у кого здесь бомбу нашли?» Через секунду все балконы в итальянском дворе были забиты соседями, глазевшими на молоденького лейтенанта из штаба ЗакВО. Я подлетел к нему и зашипел: «Скажите, что вы ошиблись адресом!». Но было уже поздно. Дом наш гудел, как растревоженный улей: «Люсик-джан, цаваттанем, ра мохда?» – «Ар вици, генацвале, бомби уповиато!», «Куро варе! Что случилось?!» – «Бомба, говорят, взорвалась где-то!» – «Вай – вай, подальше от нас!»…. 12 13

Гурам загасил окурок о парапет и подвел итог:

– Просто раньше люди не знали, что такое взрывы, а сейчас этим никого не удивишь. Все каким-то образом повторяется.

Нодар слушал эту длинную повесть без комментариев. Потом, думая о чем-то своем, неожиданно сказал.

– Сын моего одноклассника вчера под бомбежку попал. Когда на Тбилисский радар налет был. Обгорел сильно. Сейчас в Арамянц-больнице лежит.

– Что вы говорите? – мгновенно вскинул брови Гурам.

– Да, тоже ирония судьбы. Этнический русский от русской бомбы пострадал.

– Жалко… – протянул обладатель самовара, глядя куда-то поверх моста.

В этот момент со стороны бомжа снова донесся утробный рев

– …Батяня комбат, ты сердце не прятал за спины ребят…

На вид невозмутимый, выдержанный Нодар почему-то подскочил со своей детской табуретки и, сжав кулаки, заорал на захватчика торговой площади.

– Нашел, что петь! Давай, мотай отсюда, комбат недоделанный! Тут война, понимаешь ты, идет! А он поет неизвестно что!..

Бомж на минуту замолчал, повел мутным взором на источник шума и, что-то бормоча, перевернулся на другой бок спиной к крикуну.

Нодар устало опустился на свое место, поглядел на часы и невесело заключил:

– Скоро сворачиваться пора. Напрасно сидим. Ни одного клиента на подходе. – Вздохнул, морща лоб. – Итак торговля на нуле, а тут эта идиотская война всех туристов распугала.

Гурам примиряюще улыбнулся.

– Раз идиотская, значит, скоро кончится. Любая глупость тоже имеет свой предел возможного с математической точки зрения. Я так думаю….

Две соседки

Однажды ночью женщине-художнице приснился ангел. Он начал ей описывать, что ее ждет счастливое будущее: у нее будут возможности выйти замуж за достойного мужчину, который будет любить ее и носить на руках, о том, что она родит ему троих замечательных детей, как она будет вести активную и обеспеченную жизнь и как она сможет реализовать себя в искусстве.

Всю свою жизнь женщина прождала исполнения обещаний, но, так и не дождавшись, умерла в нищете и одиночестве.

Когда она подходила к вратам рая, она увидела того же ангела, который снился ей ночью. Она с негодованием сказала ему: «Ангел, ты обещал мне счастливое замужество, прекрасных детей, обеспеченную жизнь и самореализацию в искусстве. Я всю жизнь ждала, но ничего так и не произошло. Зачем ты меня обманул?»

На что ангел ответил ей: «Я не этого тебе обещал, а возможности создания счастливой семьи с мужчиной твоей мечты, получения огромного богатства и высокого положения в обществе. А ты их пропустила».

Женщина была смущена и озадачена. Она ответила ему: «Я не понимаю, о чем ты говоришь».

Ангел сказал: «Вспомни: у тебя была возможность послать твою картину на выставку в Париж, но ты побоялась, и не стала ничего предпринимать».

Художница кивнула.

«Из-за того, что ты не стала ничего осуществлять, эта идея пришла в голову другой женщине, которая не дала страхам взять верх, она эту идею воплотила в жизнь, и стала одной из самых богатых и уважаемых женщин на земле.

А теперь вспомни мужчину с голливудской улыбкой, который был не такой, как все и очень тебе нравился. У тебя была возможность изменить свою жизнь, но ты посчитала, что у вас ничего не получится.».

Женщина кивнула, а в ее глазах стояли слезы.

«Вот видишь, дорогая, а ведь это был мужчина твоей мечты, ты бы родила ему троих прекрасных детей и была бы с ним по-настоящему счастлива всю жизнь».

Притча об упущенных возможностях.

В доме на улице Каргаретели жили две соседки-ровесницы Нана и Элене. Обе родились в СССР, в далекой юности закончили русские школы (тогда это считалось хорошей зацепкой на будущее) и обе – единственные дочери у своих матерей.

90-ые годы никого не пощадили в своем танковом напоре, а соседок этих и подавно.

Нана в свое время закончила ин. яз, выполняя волю матушки. Та, видите ли, хотела, чтоб ее дочь в подлиннике Дюма читала. Но никак не учла, что будущее за языком прагматиков – английским, а книжки отца трех мушкетеров будут продаваться за 1 лар среди прочего хлама и никто их не будет брать, так как у новых поколений чтение будет не в почете. В итоге Нана, окончив институт, быстро обнаружила, что ее французский никому не нужен. И с превеликим трудом устроилась в школу на другом конце города лаборанткой.

Элене, по совету родительскому, окончила художественное училище и тоже обнаружила, что ее работы, как кистью, так и пряжей, интересны только иностранцам, которых еще предстояло выловить, сидя на Сухом мосту среди прочих таких же мастеров искусства. Чтобы продать один шедевр, надо было дневать и ночевать в этой арттусовке конкурентов месяцами, а вечерами рисовать новое.