Мария Санти – Удача гения. От обслуги до пророка: как изобрели высокое искусство (страница 17)

Каспар Давид Фридрих. Монах у моря, 1808–1810 годы. Старая национальная галерея, Берлин

Семью русского императора Николая I с творчеством художника познакомил Василий Андреевич Жуковский. Императорская семья любила немецких мастеров, они приобретали и гуаши Адольфа Менцеля, менее интересного, чем Фридрих, художника.

Когда Фридриху было семь лет, у него умерла мать. Через шесть лет провалился под лед, спасая его, один из пяти братьев. В 44 года художник женился, и силуэт его молодой жены можно узнать на большинстве картин. Если посмотреть на работу «Девушка, наблюдающая рассвет», можно увидеть в ней мрачность только при большом желании. Фридрих не писал развернутых объяснений к своим картинам.

После женитьбы неприветливые готические соборы не исчезли из живописи Фридриха и не стали менее мрачными. Что лишний раз напоминает нам, что не следует выводить творчество художника напрямую из его биографии. Люди становятся фрезеровщиками не потому, что с них дома снимают стружку. За холстом человек сосредоточен, и то, что он делает, может иметь больше отношения к миру его картин, чем к событиям личной биографии или мировой истории.

После 1835 года, разбитый болезнью, художник угасал. Приобретение картин русским царем позволило ему оплатить лечение. Если поставить рядом пейзажи Тернера и Фридриха, можно увидеть, что жанр пейзажа был в достаточной мере свободен от современных им стилистических норм.

Но когда рассказ об этом живописце начинают с того, что он был любимым художником Гитлера, это, конечно, создает совсем другую рамку.

В России художник рассматривался едва ли не как деятель политического процесса, вскрывающий язвы общества. Картины запрещают, подогревая тем самым интерес к живописцам. Это время рождения критических битв, общественного обсуждения искусства.

«В один прекрасный день Куинджи исчезает из Академии; не видно его и у Мазанихи. Все недоумевают, считают его уехавшим на родину. Это недоумение длится около года. По истечении этого времени является однажды в Академию Буров:

– Братцы, а ведь Куинджи здесь… Я его разыскал!..

– Что? Где? Как?

Архип Куинджи. Красный закат, 1905–1908 годы. Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Оказывается, Буров, зайдя случайно в одну фотографию, застал там Архипа Ивановича в качестве заведовавшего позами, фоном и т. д. Виктор Васнецов отправился тотчас по указанному адресу и не без некоторого труда, но уговорил все же упрямого “грека” вернуться к живописи, к товарищеской среде…»[62].

Человек с религиозным мышлением скажет, что все именно так и было задумано от самого рождения художника в бедной семье в Мариуполе. Но Буров зашел в фотоателье случайно, а товарищам об этом рассказал, потому что он хороший человек. А других потеряшек друзья не нашли, или нашли, но не сумели вернуть, или не искали вовсе. Мир спасает не красота, а доброта.

Другой случай, из той же биографии и опять про зависимость от окружения:

«Архип Иванович рассказывал, что заработок в 400 руб., доставшийся ему однажды за этюд, возбудил такое отношение товарищей, что он ножом изрезал эту запроданную вещь…»[63].

Живопись Куинджи потемнела, но ее специфика по-прежнему очевидна. Если обобщать достаточно грубо, то до XIX века пейзаж был туристической открыткой. Иногда туристической открыткой знаменитого мастера, например Гварди. Пейзажи Фридриха (1774–1840), Тернера (1775–1851), Куинджи (1842–1910) больше воздействуют на воображение. Если сравнивать с текстом, в первом случае мы имеем дело с записками путешественника, в которых описываются достопримечательности, а во втором – со стихотворением, в котором излагается личное чувство, пережитое автором перед Колизеем.

С 1882 года Куинджи не показал публике ни одной своей картины. В 1901-м он был близок к тому, чтобы выставиться, но, несмотря на восторженные отзывы близких, передумал. «Красный закат» – одна из последних больших работ, написанных мастером. Архип Иванович разбогател, купив и перепродав дом в Петербурге. Это дало ему возможность уйти на пике популярности, помогать людям, вывезти своих студентов в Европу. Благородная душа с большим сердцем, он жестоко страдал от болезни в последние месяцы жизни, чего не случилось бы, если бы уже были изобретены обезболивающие. Всю дорогу до кладбища ученики и друзья несли его гроб на руках.

Иной Курбе

Под знакомой Вам смеющейся маской я скрываю душевную горечь, печаль и тоску, которая вцепилась мне в сердце как вампир. <…> человек не должен развивать свой ум, если не хочет оказаться в полном одиночестве… <…> Это будет самая поразительная картина, какую только можно себе представить.

Гюстав Курбе. Мастерская художника. Реальная аллегория, подводящая итог семи годам моей художнической жизни, 1855 год. Музей Орсе, Париж

Обычно он делал наброски прямо на холсте, писал быстро и уверенно. При работе над «Мастерской» Курбе-реалист не удержался от искушения выйти на больший масштаб обобщений при помощи аллегорий. Торопясь к выставке, художник как следует закончил только центральную группу и вообще красочный слой в «Мастерской» тоньше, нежели в большинстве его работ. В результате с годами справа рядом с Бодлером возникло «привидение» Жанны Дюваль, его любовницы. По просьбе поэта художник ее закрасил, но годы прошли, и она проявилась. В музеях вообще интересно наблюдать за призраками – фигурами и предметами, сквозь которые просвечивает пол, например, или задник. К сожалению, иногда за какие-то сотни лет красочная поверхность истончается.

Заметим, что живи Курбе в эпоху Возрождения, за слишком тонкую красочную поверхность цех выписал бы ему штраф.

От композиции такое ощущение, что стар и млад, и еврей со шкатулкой, и философ Прудон выстроились в очередь восхититься художником. Сам Курбе в письмах Шанфлери писал, что слева от него повседневная жизнь «эксплуататоры и эксплуатируемые», а справа – «другие деятельные люди, мои друзья – труженики и коллекционеры предметов искусства». Отбор представителей народа исследователь Герстл Мак интерпретирует так: «Ветеран революции олицетворяет пренебрежение к старости, торговец тканями – эксплуатацию бедняков с помощью соблазнов, наемный плакальщик – насмешку над погребальным ритуалом, ирландка – крайнюю нищету, череп на газете – деградацию идей (Прудон называл прессу кладбищем идей), обнаженная фигура – академическое искусство, гитара и шляпа – романтическую поэзию. <…> а мальчик символизирует уважение грядущих поколений»[65].

Современников могли раздражать огромный размер полотна и обношенные герои слева, но более всего, конечно, сам автор-выскочка и его поучающая интонация. Все-таки есть некоторая разница между выполненным в долговечной технике алтарем эпохи Возрождения, в правой части которого молится спонсор (в те времена его назвали донатором), и написанным наспех циклопическим высказыванием художника о самом себе.

И опять же одно дело, когда голого Иисуса со святыми в Сикстинской капелле между собой обсуждают кардиналы, и совсем другое, когда люди с разными представлениями о вежливости и о живописи могут публично распять долгий труд художника просто для того, чтобы показать свое остроумие. Появлялись персональные выставки, критические статьи, а самое главное – гораздо более широкий и разнородный круг реципиентов. Курбе, кажется, был создан для того, чтобы вызывать огонь обсуждений на себя.

Воинственно чванливый, с ассирийским профилем. Сохранились его письма, в которых он пытался привадить милую селянку из родных мест. Художник писал, что способен сделать ее «женщиной, которой во Франции все будут завидовать».

Затем его ждали международный успех, участие в сносе Вандомской колонны, тюрьма, лечебница, бегство в Швейцарию. Одна из его сестер, Зое, все время пыталась обокрасть семью. Она включилась в битву за брата, когда тот попал в тюрьму, правда потом потребовала за свою поддержку слишком дорого. Но остальные стояли друг за дружку горой. Семидесятипятилетний отец навещал сына в изгнании, у него на руках художник и умер.

Гюстав Курбе. Портрет Режиса Курбе, отца художника, 1874 год. Пти Пале, Париж

Зажиточный крестьянин, живший на ренту, общительный жизнелюб, отец устал подпихивать единственного сына к юриспруденции, смирился и оплатил его «порочное» увлечение живописью. В родных местах у Режиса Курбе было прозвище «фантазер».

Когда отец предложил выделить Гюставу большую часть поместья, художник отказался. Он писал сестрам: «Выделите мне только то, что вам не нужно, и оставьте себе все, что может принести немедленную прибыль»[66]. Таким, как со своей семьей, он не был больше ни с кем.

Тенишевы

Ведь не будь ее денежной помощи, я не попал бы в Париж и не смог надолго в нем с семьей поселиться.

Когда-то я думала, что искусство – это особая атмосфера духовной благоумиротворенности и аромата, от которого легче или красивее живется и дышится, что люди, призванные быть жрецами этого искусства, должны быть выше, лучше толпы, со здоровыми, высокими думами, и что же… какая грустная действительность, какое разочарование[67].

Подруга детства княгини Марии Тенишевой, Екатерина Константиновна Святополк-Четвертинская, поддержала разведенную Марию финансово, чтобы та смогла продолжить учиться пению во Франции. Князя Тенишева тогда даже поблизости не было, соответственно, богатства тоже, только талант.