Мария Санти – Удача гения. От обслуги до пророка: как изобрели высокое искусство (страница 19)
«Внизу обитали работы, которые так хвалил Гюисманс (“Они выходят за рамки изобразительного искусства и порождают на свет новый жанр безумной, горячечной фантазии”) и осуждал Гонкур (“Бредовые испражнения слабоумного маразматика”); наверху – работы, восхваляемые современными розенкрейцерами и мистиками, работы, которые превозносил Матисс и ругал Толстой, – увидев “Золотую келью” в Лондоне, изумленный ее палитрой (ультрамарин и охра), тот сделал вывод, что современное искусство окончательно сошло с ума»[77].
Гюстав Кайботт. Паркетчики, 1875 год. Музей Орсе, Париж
Здесь не буржуа завидуют герою, не голодные – сытому. У неприязни может не быть глубокой внутренней причины. Работы художника могут просто не нравиться.
Кайботт был одним из первых покровителей импрессионистов. Он покупал только то, что окончательно не продавалось. Эта великолепная картина, которую мог бы написать Караваджо, родись он в XIX веке, до сих пор не принесла ему, как живописцу, должного признания. Она висит в постоянной экспозиции музея Орсе, однако рядом с ней про Кайботта чаще говорят как про собирателя, завещавшего свою коллекцию государству.
С небольшой натяжкой успех импрессионистов можно приписать развитию горизонтальных связей между людьми. Художников по большей части покупали небогатые люди, многие из которых, возможно, сначала ценили «неофициальность» живописи, а уже потом мастерство в передаче света. Благодаря этой поддержке мастера могли натягивать холсты на подрамники. А после того как американские покупатели завалили художников золотом, французские музеи вынуждены были заинтересоваться работами импрессионистов.
Эдгар Дега. Портрет художницы Виктории Дюбур, между 1868 и 1869 годами. Художественный музей Толедо
Вероятно, что именно с того момента, как цены на работы импрессионистов принципиально выросли, все начали хотеть от художников «чего-то нового».
Редкий в творчестве мастера случай, когда портрет написан без холодной въедливости или даже злобы. Изображая красивую каторгу балерин, Дега прятал их лица. А здесь не только цветы – редкий гость в живописи мастера, но и чуть ли не человеческое отношение к модели. Ни следа типизации или стилизации в изображении лица.
Перед нами жена Анри Фантен-Латура, которая сама была уважаемой художницей, а на досуге вышивала. В юности Фантен-Латур был страстным республиканцем. Сейчас удивительно встречать какие-либо его фигуративные работы. Его цветы так безмятежны, что он мог бы вообще ничего больше в жизни не писать.
О роли случайности
Однажды в Эстаке друг Ренуара присел под куст. Художник огляделся, чтобы найти ему подтирку и – вот удача – нашел бумажку. На земле валялась акварель Сезанна, над которой тот работал около двадцати сеансов.
Гонкур считал, что Золя его ограбил – взял названием для своей книги слово «Творчество» после того, как они с братом издали «Творчество Франсуа Буше». Гонкур перестал кланяться Золя и начал интриговать за его спиной. Их еле примирили.
Ренуар-реалист
Маленький Ренуар жил в Лувре, точнее в трущобах посреди Лувра, с отцом-портным. Художник честно говорил про себя: «Я никогда не старался устраивать свои дела и всегда предоставлял событиям распоряжаться мной». Сослуживцы хотели видеть его военным, преподаватель сольфеджио – певцом. Ренуар признавал, что был зависим от натурщиц: «Модель должна присутствовать, чтобы зажигать меня, заставить изобрести то, что без нее не пришло бы мне в голову, и удержать меня в границах, если я слишком увлекусь»[79].
Вспомним тех мастеров прошлого, которым приходилось довольствоваться болваном. Живая модель дисциплинирует.
А как же муки творчества? Конечно, художник может быть тревожным, иметь склочный характер. Он может быть недоволен работой, испытывать временные сложности с концентрацией. Однако в среднем по больнице результат дает систематический сосредоточенный труд.
Пьер Огюст Ренуар. Портрет Виктора Шоке, 1875 год. Музей Фогга, Кембридж
Жизнь Ренуара была размеренна, «как день рабочего человека. Он шел в мастерскую с точностью служащего, идущего в свое бюро. Я должен прибавить, что и спать он ложился рано, после партии в шашки или домино с мадам Ренуар; он опасался поздним сном повредить завтрашнему сеансу»[80].
Семья была для Ренуара опорой и вдохновением. Его сын, герой войны, завоевал достойное место в истории кинематографа.
Один из первых коллекционеров полотен художника был чиновником, который при своих весьма скудных ресурсах сумел создать одно из самых замечательных собраний. Правда, в то время для того, чтобы коллекционировать, не требовалось быть богатым, – «достаточно было иметь немного вкуса»[81].
Целительная сила искусства
Графоман – это человек, который считает, что состояния, в котором он находится в процессе создания картины, достаточно. Он не способен отнестись к результату критично, потому что не мыслит его отдельно от себя. С сожалением приходится признать, что нередко графомания пользуется спросом, ведь она вводит в дефокус не хуже бокала вина. Ницше встрял бы тут с разговорами о дионисийстве и был бы прав. Вводят в дефокус и мусульманские орнаменты, поэтому каждый раз решить, является ли произведение графоманией или нет, можно только опираясь на свой вкус.
Ошибочно переносить впечатление, которое производит картина, на процесс ее создания. Если картина впечатляет, это не значит, что художник был впечатлен. Если картина умиротворяет, это не значит, что художник был умиротворен. Вполне возможно, большую часть времени он был собран и рационален.
Трепетное отношение мы приносим с собой. В теории искусств иногда рассматривают некоего сферического зрителя в вакууме, идеального созерцателя, который или «должен понять», или, «конечно, чувствует». Но к искусству обращаются не только «для чего-то», к искусству можно приходить устав от работы, осовев от рутины, заскучав, разочаровавшись, испытывая душевную боль. Зрелому человеку вообще нужна страсть, пусть и поддерживаемая искусственно, утешение, причина просыпаться по утрам.
Искусство дает иллюзию выхода оттуда, откуда выхода нет. Оно назначено на должность свободы, и было бы странно, если бы на эту должность было назначено что-то другое.
Вынужден жить
Тулуз-Лотрек интересовался медициной, а еще у него был баклан. Птицу звали Том. Лотрек ловил с ним рыбу и заказывал ему в кафе абсент.
Когда у одной из самых жизнестойких женщин Монмартра Сюзанны Валадон был роман с Лотреком, она симулировала попытку суицида. Художник поверил, но, случайно подслушав ее разговор с матерью, понял, что был обманут. Больше в отношения он не вступал. Сюзанна ценила талант Лотрека, «его зачастую бичующие карандаш и кисть»[82]. Иногда говорят, что Тулуз-Лотрек показывал правду, и это злило буржуа. Богема, видимо, на монументальные карикатуры не обижалась, хотя мы видим, что Гонкуры обижались на Золя и по гораздо более мелкому поводу.
Не существует отлаженного процесса переработки общественного запроса в художественное решение. Художник рисует, как может. Публика вправе решить, что он выразил то, что они смутно ощущали. Хотя у них, возможно, и желания такого не было – это явление ощущать. Бордели, вынужденные ввиду конкуренции разнообразить свои услуги, были банальны как мясная лавка для человека, который посещал их в третий раз. Художник может сам удивиться тому, какое значение начали придавать его работам. Но если эта оценка ему выгодна, скорее всего, он в нее поверит.
Именно так, на стыке потребностей, и возникают общественно значимые явления. Иногда это происходит случайно.
Анри Тулуз-Лотрек. Аристид Брюан, 1893 год
Художник может сомневаться, что то, что он сделал, хорошо. Именно эту естественную неуверенность могут подразумевать под муками творчества. При наличии поддержки ему легче будет закрепить найденную манеру. Не зря так ценят педагогов, умеющих находить талант, подчас именно они его и создают.
Аристид Брюан сколотил состояние, оскорбляя обеспеченных людей. Говорил ли он им «правду» – вопрос, ответ на который ничего нам не даст. Гораздо интереснее, что как только бичеватель пороков смог позволить себе жизнь сибарита, ненависть к буржуа сразу же куда-то пропала.
От коллег по выступлениям на Монмартре Джейн Авриль отличали образование и хороший вкус. Лотрек тоже испытывал дружеские чувства к этой «болезненной, впечатлительной молодой женщине с несчастным лицом, бирюзовыми глазами, попавшей в толпу девок, которые называли ее Безумная Джейн. Они считали ее чужой. Она разбиралась в картинах и книгах, у нее был хороший вкус. Ее утонченность, изысканность, культура, одним словом, “одухотворенность” выделяли Джейн среди товарок по “Мулен Руж”, которые, как водится, ненавидели ее за это»[83].
Лучшая часть работ Тулуз-Лотрека – гибрид монументального языка плаката и карикатуры с ее точно подмеченными деталями. Именно заказ на плакат раскрыл его талант. До этого наблюдательность была, а стиля не было.
Любовь к алкоголю вкупе с болезнью от любви довели его до галлюцинаций и психиатрической лечебницы. Однако в отличие от Ван Гога к посмертной судьбе его образа это не прилипло. Почему могли злить публику работы Лотрека? Возможно, на это повлияли террористы-бомбисты. Когда шатается мировой порядок, угрожая и походам в Оперу, и наличию горячего обеда каждый день, хочется стабильности. Мысль про гения-революционера, который беспокоит обывателя огнем своего бытия, скорее романтична, нежели реалистична. Уважаемого обывателя волнуют и клошары, и слишком громкая музыка, и повышение цен. Если в этот вселенский круговорот раздражителей удается втиснуться художнику, это скорее победа.