Мария Садловская – Тёмное время перед рассветом (страница 20)
Голодок понятия не имел, грех ли это, тем не менее, авторитетно отвечал, что не грех.
Закончил работу Микроба к концу лета. У края могилы он залил маленький фундамент, а затем установил на него крест.
По посёлку разошёлся слух: на могиле Гальки Коромыслихи Ванька поставил какой-то удивительный крест, не похожий на другие. Все ходили на кладбище посмотреть – что за диво сотворил Микроба. Приходили, долго глядели. Кое-кто говорил: негоже на святой крест лепить всякую любовную чепуху – разных там голубков, птичек. Постояв, люди замолкали и покидали кладбище в раздумьях.
А потом он опять запил. Сначала надо было отметить окончание работы, как говорится – «обмыть». Обмывали два дня вместе с Голодком. Дальше Ванька пил один, потому как Наталка, жена Голодка, пригрозила мужу – разведётся с ним, если тот не остановится.
Умер Ванька Микроба для всех неожиданно. Всего на каких-то полтора года пережил свою Галюню. На ногах был до последнего дня.
Ещё с вечера они с Голодком, как всегда, выпивали. Правда, Иван слишком рано, как показалось Кольке, предложил расходиться. Выпито было всего полбутылки. Не помог даже безотказный тост «в память о Гале». Микроба решительно спрятал оставшиеся полбутылки в тумбочку, резонно заметив, что им с Колькой будет в аккурат на завтра для опохмелки. А Галюню он и без выпивки помнит – она у него в душе. Голодку ничего не оставалось, как, ругнувшись вполголоса, уйти.
На второй день с утра Колькина жена Наталка заставила мужа починить в конце концов насест для кур, пригрозив: иначе выгонит Голодка и на порог больше не пустит. Привыкший к подобным угрозам и не реагировавший на них, Колька в этот раз ретиво взялся за дело и уже ближе к обеду в сарае стоял новый куриный насест, сверкая аккуратными строганными рейками.
Пока Наталка, расчувствовавшись, побежала в дом приготовить что-нибудь вкусненькое к обеду непутёвому мужу, Голодок, вспомнив о недопитой водке у Микробы, решил перед обедом пропустить рюмочку, уверенный, что жена не узнает. В предвкушении приятных минут, он живо припустил к Ивановой хате Зайдя во двор, Голодок удивился: сарай Микробы закрыт и оттуда доносится осипший петушиный крик и громкое кудахтанье кур. Проходя мимо, он машинально поднял крючок на двери, открыв сарай. Петух и куры с растопыренными крыльями устремились во двор.
Входная дверь в дом Микробы была не заперта, и Голо-док привычно зашёл в комнату. Видя, что хозяин ещё лежит в кровати, Колька громко поздоровался и, деловито открыв тумбочку, достал вчерашнюю бутылку, с удовольствием отметив, что водки не убавилось. Поставив на стол рюмки, Голодок поспешил налить себе и выпить, справедливо рассудив, что ему надо быстрее, иначе Наталка заметит его отсутствие. Безнадёжным взглядом окинув стол в поисках закуски, он налил водки в Иванову рюмку и, обернувшись к кровати, где лежал хозяин, сказал:
– Заспался ты сегодня, Ванька! Я уже кур твоих выпустил. Вставай, да выпей для бодрости!
Микроба молчал и не шевелился. Колька с Ивановой рюмкой в руке подошёл к кровати и взглянул в лицо хозяина. Оно напоминало скульптуру. Заострённые нос и подбородок резко выдавались вперёд. Колька в панике вылупил глаза и испуганно опрокинул Иванову рюмку себе в рот. Потом, ничего не сознавая, попытался трясти Микробу за плечо. Потрясти не удалось – плечо было единым целым с окоченевшим трупом. Рюмка из руки Голодка выпала, а сам он стрелой вылетел во двор…
Всё это Колька Голодок уже в который раз рассказывал соседям, не забывая в особо волнительных моментах (а их было много!) опорожнять рюмку. Ближе к вечеру тоже самое рассказывала его Наталка, потому как Голодок не выдержал – слёг, Из окна раздавался его мощный храп.
Хоронить Ваньку Микробу оказалось некому. Родственников не было. Вся надежда была на Петра Коломийца, как-никак, а Микроба его растил. Дозвонились в посёлок, где жил Пётр Алексеевич с семьёй. Дома его не оказалось, был в отъезде, на курсах повышения квалификации. Сама Маня приехать не может, не с кем оставить деток, но позже они обязательно приедут.
Расходы на похороны взял на себя сельсовет. Да и соседи все враз сдружились. Баба Полька принесла из узла, приготовленного, как она выражалась:»на смерть», пару полотенец и кусок полотна для обивки гроба. После её почина в дом покойника, не переставая, несли вещи, необходимые для похорон.
Сам председатель сельсовета не мог присутствовать на них – перевозил сына с семьёй и имуществом в новый дом. И лошадей он использовал тех, что обычно везли гроб. Поэтому послал пару гнедых с добротной повозкой: он на них ездил к начальству. Не забыл председатель и об официальной скорбной речи: её надо произнести у могилы. Исписанный от руки листок, много раз почёрканный, он дал Зинке-секретарше (она же и посыльная), приказав почитать у могилы. Кладбище находилось вблизи Ванькиной хаты, и мужики решили: грузить на повозку гроб с покойником нет смысла. С лошадьми на кладбище всё равно не проедешь, будем гроб нести попеременно на плечах.
Из-за торжественности момента повозка с парой гнедых, вымощенная соломой, прикрытой байковым одеялом, медленно катилась вслед за процессией до ворот кладбища.
В центре повозки на подушку Наталка поставила увеличенную фотографию в рамке, где были в обнимку сняты Иван и Галька. Это была единственная фотография в доме покойного. Была мысль разрезать фотографию – оставить одного Ивана, но Голодок не разрешил.
Яму выкопали рядом с могилой Галины Коломиец. Небольшой кусочек земли треугольной формы, упиравшийся одной стороной в ограду кладбища, другой— в захоронение Галины – был неудобным. Все от него отказывались, как-будто специально приберегая для Ваньки Микробы.
Когда процессия с покойником остановилась у выкопанной ямы, Зинка-секретарша, волнуясь и запинаясь, громко начала читать с листка. В очередной раз сбившись, она решительно сунула листок в карман и совсем другим голосом тихо сказала:
– Мы сегодня хороним дядю Ивана. Он никогда никому не делал зла. А ещё он носил Петьку Коломийца на спине в школу…
В этом месте Зинка захлюпала носом и после паузы добавила:
– Я это очень хорошо помню, сама видела!
Зинка вытерла платком лицо и отошла, закончив официальную часть. Гроб стали опускать в яму. Плакать было некому. Всплакнула баба Полька, – представила собственные похороны.
Когда яму заровняли землёй, вдруг сыпанул дождь, восполняя недостаток слёз по умершему… Но тут же прекратился. На свежий холмик положили яркие цветы – на дворе стоял конец августа.
Колька Голодок достал из повозки гладкую дощечку, специально им припасённую, попросив у Зинки карандаш, начал было писать:»Микроба Ив…». Рядом стояла почтальон Оксана, разносившая старикам пенсию. Увидев, что пишет Голодок, она негодующе проговорила:
– Что вы пишете?! Его фамилия – Черницын. Черницын Иван Антонович. А «Микроба» – это по-уличному.
Всем стало неловко. Наталка концом фартука попыталась стереть написанное, но карандаш был химическим, стереть было невозможно. Голодок перевернул дощечку другой стороной и старательно вывел: «Черницын И.А.», а потом громко объявил, что это временно. Он поставит крест на могилу и сделает для фотографии такую рамку, куда не затекала бы вода. Соседи посоветовали с фотографией подождать, пока не приедут Галины дети – Петя с Маней. На снимке запечатлена их мать, Галина вместе с Иваном. И неизвестно, разрешат ли они ставить фотографию на могилу Микробы.
Все согласились.
Когда отмечали девять дней, приехала Маня с детьми. Пётр не приехал. Возможно, ещё не вернулся с учёбы, жена как-то невнятно об этом говорила. Конечно же, она согласилась, чтобы совместную фотографию с её свекровью и дядей Иваном поставили на могилу Ивана Черницына.
Наталка с Голодком пытались отдать Мане кур и петуха, как единственной наследнице. Если же она не может взять их в дорогу, пусть оставит у родственников. От наследства Маня наотрез отказалась, оставив его дяде Николаю в благодарность за то, что он сделает на могилу крест.
В день отъезда Мани запыхавшийся Колька Голодок подбежал к автобусу и успел через окно сунуть ей, завёрнутую в тряпочку поделку Микробы – вырезанную из дерева фигурку, напоминающую козу с покрашенными бузиновым соком глазами.
Могилы Ваньки и Галины всегда были ухожены, кто и когда ухаживал – никто не видел. Поговаривали, что кто-то получает за это деньги по почте и посматривали на почтальоншу Оксану, но та молчала.
Баба Полька, уже совсем ветхая, утверждала, что за сиротскими могилами ухаживают небесные слуги.
Вечер на двоих
На столе, под яркой люстрой, всё сверкало – ножи, вилки, фужеры. В новогоднюю ночь как-то по-особому всё сияет, брызжет радостью.
К этому празднику у неё особое отношение – он переносил её в детство. Сколько себя помнит – искренне верила в деда Мороза, во всемогущую волшебницу, добрых гномов. Гномики у неё ассоциировались с котятами, бегающими по двору в великом множестве – в хозяйстве водилось две кошки.
В новогоднюю ночь она всех ждала к себе. И те приходили. О чём долго потом рассказывала маме и бабушке, что ей поведала волшебница, у которой платье – будто из тумана, а подпоясано поясом, похожим на радугу… Один гномик ей подарил колдовскую конфетку. Вот, фантик остался. И показывала маме яркую конфетную обёртку. А после съеденной конфеты она ничего не боится. Пусть теперь Анька во дворе попробует её обидеть или подразнить!