Мария Садловская – Тёмное время перед рассветом (страница 21)
Проходили годы, уходила жизнь. Выросли дети, сын и дочь. Завели свои семьи, жили отдельно. Какое-то время дети и внуки приходили на Новый год к ним. Под большую ёлку клались подарки. Всякий раз она, стоя на стремянке, крепила на верхушку звезду. Муж страховал снизу – держал обеими руками её за колени. Затем с утра варился холодец, готовили салат оливье. Все садились за праздничный стол. Ели, смотрели по телевизору «Иронию судьбы»… Хорошо было!
А потом не стало того, кто поддерживал её, когда крепилась на верхушку звезда. И… она больше не покупала ёлку. Зачем она без звезды?
Дети звали её к себе встречать Новый год. Сходила один раз, но не смогла ночью уснуть на новом месте, хотя была одна в комнате. А так надеялась, что именно в эту ночь ей во сне подскажут, куда, в какую сторону дальше жить?
Сегодня Новый год опять звонко щёлкнет косточкой, займёт своё место на старых счётах. Надумала в этот раз купить маленькую еловую ветку с шишечкой вместо звезды. И поставить в большую вазу. Может на лесной дух явится кто-нибудь из этих, новогодних? Хорошо бы – волшебница…
А пока постарается жить, как прежде, будто ничего не случилось. Боль внутри забилась в уголок, присмирела. Сама она смирилась, подчинилась единственно— незыблемому закону: никто ещё не задержался в этом мире. Все уходят. В квартире всё стоит на тех же местах, как и раньше. Вид из окон – тот же. А разговаривать можно! Кто ей запретит? Да, знает, что разговаривать с собой плохой признак. А лучше было, когда выла? Как собака, потерявшая щенков. Кажется такой вой у Джека Лондона описан. Даже соседи в стенки стучали. Больше это не повторится. У неё всё хорошо! С утра позвонила дочь, узнать, придёт ли мама к ним.
Она, как могла беззаботно, ответила:
– Рыбка моя! В этот раз не поеду к вам. Мне столько приглашений поступило от бывших коллег. Выбираю, где будет веселее и ближе к дому. Так, что – извини! И Андрюше тоже передай. – Не удержалась, добавила, – Но позвоните всё-таки, я буду ждать…
Дочь с облегчением простилась, заверив «им очень жаль, что мамы не будет с ними». Мама поверила…
Ещё раз оглядела праздничный стол – посредине стояла небольшая плошка с, её когда-то коронным блюдом, холодцом. А почему когда-то? Теперь – тоже! Ведь решила, будет всё, как прежде. У неё сегодня вечер на двоих.
– Милый, располагайся, садись! Я пошла в спальню переодеться.
Раньше он отвечал: «Да ты и так у меня красавица!». И сейчас она ответила, как раньше: «Я буду ещё краше!»
Она долго глядела в зеркало. Не на лицо, нет! Ей нравился наряд. Это платье, туфли… Сколько времени она их не обувала? А ведь неплохо!
Затем села за стол. Есть ничего не могла – лечебная диета. Взглянув на пустую тарелку и фужер напротив, поднялась. Вынула из шкафа мужской пиджак и повесила его на спинку стула. Так легче вести беседу.
– Ну, рассказывай, как тебе там? Ты не зови меня к себе, ладно? Дети ещё не готовы. Дай им от тебя отойти. Я потихоньку приспосабливаюсь. Вот, ветку сегодня купила. Шишка вместо звезды. – Помолчав, продолжила:
– Ну, давай проводим старый год!
Она наполнила фужеры красным вином и осторожно коснулась своим бокалом стоявшего напротив. Пить не стала, лишь пригубила, продолжая играть:
– Сейчас я тебе спою. Послушай, чего сочинила только что: «Кабы быстра реченька назад побежала, кабы можно было жить начать сначала…» Пела по-деревенски, с надрывом. Он тогда любил такое пение. Оборвала себя на полуслове, поняв – не пошла песня. Ну, надо думать: «…начать жить сначала…». Она – может и пробует это уже сегодня. А он?! Вот, то-то же!
– Извини, не подумала.
Какое-то время помолчала, потом оживлённо продолжила:
– А ты помнишь, как мы с Воронковыми под Новый год застряли в лифте? Ты прижимал двумя руками миску с салатом, у Генки в пакете были бутылки, у меня – посуда, а Наташка держала завёрнутую в халат кастрюлю с горячей картошкой. Мы тогда на седьмой этаж к Насоновым подымались. Милый, ты только на минутку вспомни наши оторопелые лица! Тогда же мобильных не было. А я радовалась – дети находились у Насоновых, я их отвела раньше. Помнишь, мы стучали кулаками в стенки, в дверь лифта. А все уже сидели за столами, никто не слышал. Потом Генка от безнадёги открыл шампанское, и мы, глядя на наручные часы, ровно в двенадцать поздравлялись. Салат ты нам не дал, так и держал двумя руками, а Наталья дала по картошине. Через час нас всё-таки выпустили. Долго потом на работе об этом вспоминали.
Закончив монолог, поднялась из-за стола, прошлась по комнате. Не получалось, как прежде. Вообще, никак не получалось! У соседей за стенкой слышались смех, громкие голоса – там уже давно провожали старый год. Что делать дальше, не знала. Устала она. От жизни устала. Жаль, не даёт жизнь отпусков. Разве что – увольняет, и то, не по собственному желанию…
Телевизор включать боялась – вдруг идёт «Ирония судьбы»? Она в одиночестве ещё ни разу её не смотрела…
Машинально обула сапоги, одела пальто. Затем нашла большой, разрисованный почему-то красной клубникой, пакет, сунула в него ветку с шишкой и, прихватив телефон и ключи, вышла, закрыв дверь квартиры. Шла целенаправленно, к помойным ящикам, выбросить ветку. Нечего на неё любоваться, раз не получается жить, как прежде!
Подойдя, положила пакет с веткой рядом с помойкой, не стала пачкать руки, открывая крышку. Между домами и вдоль улицы пустынно, все сидят за столами, закусывают салатом оливье. У неё на столе тоже есть салат. Готовила целый день. Зачем? Что имела ввиду? Сама-то не ест. Может дети завтра заедут, мелькнула мысль.
Домой идти не хотелось. До боя курантов ещё много времени (впрочем, ей-то какая разница?), и она подошла к скамейке, присела. Сейчас в самый раз прогуляться, подышать воздухом. Не встретишь любопытных знакомых – все окунулись в праздники, которые будут длинными, аж до Нового года по-старому.
Сидя на скамейке, бездумно глядела на тихо падающие махровые снежинки, так и не решив, что предпринять, дальше. Она так погрузилась в свои мысли, что не слышала, как подошёл человек и сел на краешек скамьи. Вернул её к действительности хриплый кашель мужчины.
Удивление было настолько сильным, что она даже не испугалась и не поднялась сразу уйти. А тот старательно что-то заворачивал в пакет, не обращая на неё внимания. Осознав, что ей ничего не грозит, она с интересом исподтишка наблюдала за человеком. На его заросшем лице явно виднелись следы тяжёлой жизни. На голове спортивная, не по сезону вязанная шапка. Большой, лохматый помпон от шапки опускался почему-то на лоб, но мужчина, занятый своим делом, не обращал на это внимания.
В конце концов он справился с пакетом, бережно положив его на скамейку, рядом с собой. Она взглянула на пакет, разрисованный красной клубникой. Из него виднелась еловая ветка с шишкой на верхушке, которую она выбросила к помойке. От мужчины несло грязной одеждой и немытым телом. Это отразилось у неё на лице, а мужчина, ни к кому не обращаясь, недовольным тоном жаловался:
– Обещали сегодня баню бесплатную открыть. Через весь город шёл пешком и напрасно. Закрыто.
Если бы от него несло алкоголем, она бы поднялась и ушла. Этого не было, поэтому так и сидела молча, наблюдая за ним. А он всё сетовал в пространство, всем своим видом говоря, что уже не спешит, баня всё равно закрыта. А больше ему спешить некуда.
– Думал, пойду в баню, и будет для меня настоящий Новый год, как в кино «С лёгким паром»! Не получается…
Мужчина безнадёжно махнул рукой, заботливо поправил в пакете еловую ветку, особенно беспокоясь о шишке и обратился к соседке по скамейке:
– Но вот веточка, нашёл только что. Смотрите, какая красивая! Чем не Новый год? Особенно славная шишечка! Так что, всё хорошо!
Мужчина более внимательно взглянул на женщину, какое-то время помолчал и будто на что-то решившись, неожиданно выпалил:
– А хотите, я вам подарю ветку? – потом добавил, – И шишечку тоже!
Он живо поднялся со скамьи, как мог деликатно, склонив голову перед нею, протянул ветку. Затем отбросил со лба грязно-серый помпон от шапки, произнёс:
– Вот, берите! – Затем продолжил, – Меня зовут Елисей! – увидев её изумлённые глаза, добавил – Иванович. Елисей Иванович! Хотя всю жизнь меня зовут Иваном, потому что смеялись многие, вроде как, «королевич Елисей». А в паспорте я записан – Елисей.
Неизвестно, сколько бы он ещё говорил, но она вдруг порывисто встала и резко произнесла:
– Пойдёмте! – и прошла мимо него.
Тот вслед переспросил: «Куда», на что она, так же резко ответила: «В баню».
Мужчина в растерянности сначала поглядел ей вслед, затем покорно потопал за нею, зажав подмышкой ветку в пакете и бормоча про себя: «Перепутал адрес. Значит баня на другой улице».
А она спешила. Чтобы не упустить это чувство – ей вдруг показалось, что она, зависнувшая в последнее время между пространствами и уже не ощущающая жизни, может кому-то, что-то дать, просто так. И этот кто-то испытает радость! Она ведь забыла, какая она на лицо, радость!
И почти бежала, лишь бы не передумать. Раскрасневшаяся, остановилась перед подъездом своего дома, в нетерпении оглянулась. Мужик, запыхавшись, еле поспел за ней, оглядываясь вокруг, всё ещё надеясь увидеть вывеску бани. Но женщина открыла подъезд, посторонилась, пропуская его вперёд.