Мария Рождественская – Москвички (страница 4)

ЛЕНА. Мама, я сто раз просила не называть меня этим именем. И что я такого страшного сделала, что тебе за меня стыдно?

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Правильнее будет сказать, чего ты НЕ сделала. Вот как было у нас? Все для фронта, все для победы.

ЛЕНА. У вас не было всяких срочносборщиков.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Можно подумать, среди твоих зоозащитников не бывает мошенников! Однако им ты деньги переводишь регулярно. Для кошечек и собачек тебе не жалко, а для бойцов – жалко.

ЛЕНА. Мама, мы уже сто раз это обсуждали, давай не будем.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. У психиатров есть такой термин – «феномен стекла и дерева». Это когда какую-нибудь уличную кошечку жалко, а на человека плевать с высокой колокольни. Такое поведение характерно для шизофреников. Я переживаю за тебя, дочь – а вдруг это что-то серьезное?

ЛЕНА. Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак. Твой любимый Гейне, между прочим.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Гейне интересен прежде всего своей дружбой с Марксом. И все же не стоит воспринимать его высказывания как готовые рецепты на все случаи жизни.

ЮЛЯ. Гейне был мудаком и бабником.

Лена несколько мгновений собирается с мыслями, пытаясь понять, кому возражать – Юле или Марии Кирилловне, но тут снова вибрирует телефон Лены. Лена отвлекается на свой телефон, погружаясь в чтение (сообщения).

ЮЛЯ. (Марии Кирилловне.) У нас есть что-то кроме салата?

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Чего стоишь как в забегаловке?

Юля послушно садится за стол.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Медальоны из свинины и паштет из куриной печени. Но мы ничего из этого не будем, пока не вернется Маша, и мы все вместе не сядем за стол – как положено.

Юля отдает пионерскую честь.

Лена убирает телефон, несколько смущенно смотрит на Марию Кирилловну, потом – на Юлю.

ЛЕНА. Мне нужно кое-куда. Я скоро вернусь.

ЮЛЯ. Отлично, теперь ты куда-то собралась. Чувствую, помру я сегодня с голоду.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. К счастью, ты никогда не знала, что такое голод.

ЮЛЯ. Да, мне просто очень хотелось есть, когда я в девяностые была студенткой.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. (Лене.) Что стоишь? Иди к своим собачкам!

Лена уже хочет что-то ответить… Но так ничего и не говорит, просто молча уходит.

В коридоре хлопает дверь.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА (После паузы). Твои когда едут?

ЮЛЯ. В среду.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. (Кивает в сторону прихожей.) Коробки для тебя. Маскировочные сети, Ида Соломоновна принесла.

ЮЛЯ. (Удивленно.) А что ты ей сказала??

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Правду. Что ты отправляешь помощь бойцам в зону спецоперации.

ЮЛЯ. Ясно, старая сионистка решила поиграть в патриотизм.

Ставит на стол тарелку с недоеденным салатом. Начинает потихоньку «закипать».

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Ну что за ерунду ты говоришь? Ида никакая не сионистка, она настоящая патриотка.

ЮЛЯ. Чего – земли сынов Израилевых?

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Она русский человек! Советский, если хочешь.

ЮЛЯ. Советские русские люди не сваливали в Израиль.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Она же вернулась.

ЮЛЯ. Ну да, как здесь нормально стало, так сразу и вернулась. Молодец, Иуда Соломоновна! Всегда умела встроиться в рыночек.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Тем более, мы должны дать ей возможность исправить ошибки, совершив патриотический поступок.

ЮЛЯ. Не смеши! Какого патриотизма можно ждать от грымзы по фамилии Шустерман? Может, она эти ящики каким-нибудь нейролептиком опрыскала? Они там, на земле обетованной, большие специалисты по этой части!

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. По-моему, ты перечитала Интернета.

ЮЛЯ. Нет, просто мир стал прозрачным, и дерьмо заметать под коврик всё сложнее. Ты знаешь, что такое хуцпа? Это про твою Иду-Иуду! Там вся семейка – предатели-релоканты. Так что верни этой крысе ее барахло, иначе я заткну эти коробки прямо в ее толстую хазарскую задницу!

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Глупости! Я помню их семью, они не предатели. Ее дядя погиб в сорок пятом.

ЮЛЯ. Дядя погиб, а сыночек с женушкой и выводком сидят в Тель-Авиве, мескаль фалафелем зажирают.

(Саркастически.) В стране, которая никогда не воюет со своими соседями.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Но Ида-то здесь, в Москве. А нашим бойцам нужны маскировочные сети. Вот и всё, что нужно знать про текущий расклад.

(После краткой паузы.) И объясни мне - почему ты стыдишься? Разве помогать своей стране – постыдно?

(После краткой паузы.) Или ты просто боишься?

ЮЛЯ. Ничего я не боюсь!

(После краткой паузы.) Боюсь встретить непонимание. Боюсь своей реакции на него.

(После краткой паузы.) Мне же придется дать по морде.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Когда тебя это смущало?

ЮЛЯ. Не могу же я дать по морде собственной матери.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Да, матери по морде – не наш метод.

(После краткой паузы.) Даже такой, как твоя.

(После краткой паузы.) Мне не нравится, что Маша задерживается. Принеси мне, пожалуйста, мой телефон.

ЮЛЯ. (Протягивает Марии Кирилловне телефон.) С моего быстрее.

Мария Кирилловна берет Юлин телефон…

Но в этот момент из прихожей доносится звук открываемой двери. Затем – глухой звук удара, как если бы кто-то споткнулся о стоящие на полу коробки.

ГОЛОС МАШИ. Фак! Че за крипота?!

Еще через мгновение входит Маша – изящная, чем-то отдаленно напоминающая свою прабабушку Марию Кирилловну. Маша явно чем-то расстроена и даже не пытается скрыть нервозность.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Мы уж тебе звонить собирались.

ЮЛЯ. Ты ничего не забыла? У нас типа семейное торжество.

Маша суетливо оглядывается, игнорируя реплику Юли.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. (Приглядывается к Маше.) Что-то случилось?

МАША. Чуть не звезданулась в коридоре.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Ты ударилась? Больно?