Мария Рождественская – Москвички (страница 6)

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Не говори так о себе, ты не барыга. Я уверена, что после нашей победы всё изменится в лучшую сторону. В том числе, кино. И ты еще сможешь вернуться к своему ремеслу кинодраматурга.

ЮЛЯ. Да на хрен! Уже не хочу. Ты правильно сказала – ремесло. Нынешние сценаристы – ремесленники. Говорящие печатные машинки при продюсерах.

(После краткой паузы.) Мне раньше казалось, что я буду заниматься искусством. Но быть ремесленником – так себе удовольствие. В этом смысле барыжить подшаманенными тачками даже честнее.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Я понимаю, почему ты это говоришь. Поверь, мне тоже очень больно – больно за тебя. У меня за всех за вас болит душа. Но мы должны быть сильными. Мы же Степановы!

ЮЛЯ. Да я и писать-то уже разучилась. Ни одной мысли.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Неправда. Я знаю, что ты потихоньку продолжаешь работать над своим сценарием.

ЮЛЯ. Ага. Постоянно пишу уже пятый год.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Это не страшно. Писательский дар с годами только крепнет – как хороший армянский коньяк.

ЮЛЯ. Нет у меня никакого дара.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. А я думаю, есть. Ты всегда была талантливой девочкой. Помнишь, как в четыре года ты написала свою первую повесть?

ЮЛЯ. «Дни и годы Алексея».

(Смущенно.) Про мужика, который с фронта пришел и не может встроиться в мирную жизнь. Я тогда не знала, что это называется «пост-травматическое стрессовое расстройство». А сюжет в голове уже родился. Я и писать еще толком не умела, писала снизу вверх.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Красными чернилами.

ЮЛЯ. (Удивленно.) Ты помнишь?

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Я же ее сохранила, твою повесть. Она у меня в нижнем ящике комода лежит.

ЮЛЯ. К чему? Глупые каракули глупого ребенка.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Наоборот, я тогда сразу поняла, что моя внучка станет писателем.

Юля лишь горько усмехается в ответ.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Тебе всего сорок пять, с моей колокольни – это юность. Ты обязательно напишешь хороший сценарий, а может быть, книгу. Тебе еще предстоит воспеть славу наших сегодняшних героев. И нашу обновленную страну – сильную и великую.

Юля утыкается носом в плечо Марии Кирилловне. Мария Кирилловна гладит ее по голове – как, должно быть, делала это, когда Юля была еще маленькой.

ЮЛЯ. Бабушка, все большие писатели были гуманистами и любили людей. А я их ненавижу. И не верю в человечество.

Отстраняется от Марии Кирилловны. Угрюмо смотрит в сторону.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Кто тебя обидел? Дима?

ЮЛЯ. Дима – козёл. Я его послала.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Может, стоило дать второй шанс?

ЮЛЯ. Я давала ему шансов больше, чем Бог – человечеству. Но он правда козёл.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Он сделал что-то плохое?

ЮЛЯ. (После краткой паузы.) Сказал, что ему часики Эппл Пэй в сто раз дороже, чем все придурки, которых якобы убили на Донбассе.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. (После краткой паузы.) Не знаю, что это за часики такие, но ты правильно поступила, что рассталась с таким человеком.

ЮЛЯ. Он меня напоследок эрэспэхой обозвал.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Кем?

ЮЛЯ. Разведенкой с прицепом.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Еще и дурак, кроме того, что подонок и трус.

(После краткой паузы.) Ничего, не переживай. Достойных мужчин мало, но это не значит, что надо цепляться за идиотов.

ЮЛЯ. Достойные мужчины закончились, бабуль. Кто – в девяносто третьем, кто в – девяносто девятом. Ты же сама говоришь – лучшие не вернулись. Отрицательный отбор.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Невозможно уничтожить весь генофонд, что-то обязательно прорастет.

ЮЛЯ. Видимо, проросло не там, где я обычно хожу.

В прихожей открывается дверь. Затем слышится шуршание.

Наконец, входит Лена. Она немного взбудоражена.

ЛЕНА. Маша до сих пор не явилась? Я начинаю волноваться.

ЮЛЯ. Была – и опять куда-то усвистала. Сказала, вернется через два часа.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Дело у нее там какое-то.

Лена внимательно смотрит на Юлю и Марию Кирилловну.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Что ты так смотришь?

ЛЕНА. У вас двоих такой вид, как будто вы тут обсуждали что-то не очень приличное.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Да как сказать...

(После краткой паузы.) Юля считает, что Ида Шустерман – сволочь, потому что голосовала за Ельцина. А я говорю: Юля, ну, твоя мама ведь тоже голосовала за Ельцина, но это еще не значит, что она сволочь.

ЛЕНА. Всё с вами понятно.

(Юле.) У тебя опять конфликт с Идой?

ЮЛЯ. Она мне не нравится – и это константа. Не бывает хороших людей по фамилии Шустерман.

ЛЕНА. Тебе напомнить, как тебя обманула твоя лучшая подруга по фамилии Шкляева?

ЮЛЯ. Шкляева – обычная тварь. А Шустерман – тварь идейная! Сечешь разницу?

ЛЕНА. Похоже, я не просекла тот момент, когда моя дочь превратилась в антисемитку.

ЮЛЯ. А ты бы ее не защищала. Она, между прочим, всем говорит, что ты – скрытая лесбиянка.

ЛЕНА. (Вспыхивает.) Что??

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Ей-то откуда знать?

ЮЛЯ. Да, расслабься, мам. Всем давно уже плевать – кто, с кем, когда и сколько. Почти как при Ленине было.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Ленина всуе не поминай.

(После краткой паузы.) А про лесбиянство — всё это глупости, конечно. Мы и слов-то таких тогда не знали!

ЮЛЯ. Ну да, как в том анекдоте – дерьмо есть, а слова нет.

ЛЕНА. То есть, моя дочь – не только антисемитка, но и гомофобка.

ЮЛЯ. Я не гомофоб.

ЛЕНА. Конечно, ты просто не любишь евреев и геев.

ЮЛЯ. Если бы я их не любила, живя в Москве и отучившись во ВГИКе, то давно бы повесилась.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Так, стоп! Что за привычка ругаться из-за всего на свете? Ни те, ни другие не имеют к нам никакого отношения – и хватит об этом.