Мария Рамзаева – Смерть в большом городе: Почему мы так боимся умереть и как с этим жить (страница 8)

Появление моргов, более четкое регулирование и развитие похоронной индустрии приводят к тому, что владение телом покойного переходит из рук родственников в руки государственных или частных структур. Чтобы забрать труп, нужно разрешение, сам процесс похорон контролируют другие люди – похоронные бюро. И фокус происходящего смещается с внутреннего на внешнее.

При традиционном подходе главным путешествием после смерти было путешествие души. Все ритуалы были направлены на то, чтобы покойник успешно преодолел преграды и попал в царство мертвых. В рамках современного подхода главным становится путешествие тела. Нужно проследить, чтобы тело попало в морг, а оттуда в место прощания или сразу на кладбище; важно, чтобы никто из гостей не потерялся, а сами похороны прошли по плану.

Не без давления похоронной индустрии большое значение приобретает и внешний вид: покойника, гроба, церемонии. Теперь гроб не просто ящик для захоронения, а символ статуса усопшего и даже любви к нему родственников. Так, на сайте Ritual.ru предлагают гроб за 3 млн рублей со стразами Swarovski, который «украсит любую прощальную церемонию, придаст ей респектабельности и подчеркнет достоинство покойного»{125}. Важным становится выбрать правильный, статусный гроб и подходящие цветы, а не совершить необходимые молитвы и ритуалы.

Из соображений гигиены и эстетики становится популярным бальзамирование, при котором покойник может выглядеть не как мертвец, а свежим и симпатичным, будто спит. Иногда при этом используются методы, похожие на пластическую хирургию, и покойник выглядит даже лучше, чем перед смертью{126}. Таким образом люди как бы отстраняются от факта смерти, они могут продолжить изображать, будто близкий не умер. К тому же это позволяет не лицезреть начинающееся отталкивающее разложение.

Распространившаяся в XX в. кремация дает возможность еще сильнее отдалиться от смерти и при этом еще больше лишает контроля родственников. Если во время захоронения они видят тело, а затем его погребение, могут бросать цветы и горсти земли, то во время кремации они физически отделены от покойника и могут только стоять и ждать.

Отсутствие ритуалов приводит к тому, что главное, что чувствуют люди, – это растерянность и непонимание, что делать. Не помогают и другие вовлеченные в процесс. Нет никого, кто бы говорил, что делать и куда идти. Каждый лишь выполняет свою работу: могильщики копают могилу, незнакомый священник отпевает покойного. Такое безразличие и формальный подход, когда служащие могут даже не помнить имени покойного, вызывают дополнительное огорчение и даже раздражение горюющих{127}.

Особенная модель похорон складывается в России. В конце XIX в., когда в Европе расцветает похоронная индустрия, возникают частные кладбища и крематории, у нас только появляется первое полноценное законодательство, касающееся похорон, – Врачебный устав, который определяет глубину могилы, минимальное расстояние от жилых построек до кладбища, запрещает пахать на старых погостах{128}. Несмотря на устав, кладбища остаются запущенными, переполненными, могилы роются хаотично и часто остаются без опознавательных знаков, особенно в сельских регионах.

С приходом большевиков кладбища, находившиеся в ведомстве церкви, и частные похоронные бюро национализируются. Исчезают существовавшие ранее чины погребения, похороны становятся бесплатными. Однако, несмотря на объявленные преимущества, в действительности кладбища приходят в полное запустение. Денег на похороны нет, и трупы могут ждать погребения неделями. Мертвецов просто складывают друг на друга, как в средневековых «божьих домах», пока не приходит их очередь{129}.

Подобно тому как смерть исчезла в Европе, она исчезает и в Советском Союзе, о ней не принято говорить (если, конечно, это не смерть известного человека или политического деятеля). Доходит до того, что при строительстве новых городов кладбища даже не закладываются в план{130}, а уже существовавшие разграбляются и закрываются в рамках борьбы с религией, а также во время войны. Например, деревянные кресты шли на растопку{131}.

После войны ситуация только усугубляется. У государства нет средств обеспечить гражданам похороны, и вся организация ложится на плечи самих людей. Гробы часто делают из подручных материалов, могилу копают знакомые. Кладбища возникают стихийно и неконтролируемо, откуда и идет практика установки могильных оград – способ присвоить себе часть земли{132}.

В современной России кладбища по-прежнему плохо регулируются. Несмотря на то что это обязательно{133}, кладбища, как пишет Сергей Мохов, «специально не ставятся на кадастровый учет – следовательно, как юридические объекты они не существуют»{134}. В России они по-прежнему возникают стихийно – в лесах, на окраинах небольших городов и деревень. И, несмотря на то что закон гарантирует бесплатное погребение{135}, похороны зачастую обходятся дорого: многочисленные посредники требуют денег, пользуясь горем родственников и незнанием законов{136}.

В России как нигде люди сталкиваются с множеством бюрократических и логистических трудностей. И само их преодоление становится новым ритуалом: как раньше души проходили сквозь препятствия на пути к загробному миру, так россияне сталкиваются со сложностями, чтобы похоронить близкого. Здесь забота о внешнем выходит на новый уровень. Так, например, наш ритуал похода на кладбище к родителям сводится к тому, чтобы приехать, отмахать полтора километра до могилы, а затем в поте лица выкапывать сорняки. В отсутствие других ритуалов это позволяет почувствовать, что ты все еще можешь что-то сделать для близких, оказавшихся по ту сторону.

Смерть смерти

Всего за один век смерть исчезает с улиц и с глаз людей, прячется в больницах и за закрытыми дверьми. Окружающие будто перестают умирать: если это и происходит, то где-то далеко, не с нами.

Смерть отдаляется, и столкновение с ней становится шоком. Исчезновение ритуалов и правил поведения приводит к тому, что люди не знают, как вести себя во время горя и рядом с горюющими – столь неприятным напоминанием о собственной уязвимости. Поэтому смерть скрывается, что будто бы проще для всех. Горюющий на публике делает вид, что ничего не произошло, и ему не приходится заглядывать внутрь себя, разбираться с тем, что же он чувствует. А для окружающих он не становится неудобным человеком, которому нужно особое, неизвестно какое отношение.

Даже сами похороны становятся все больше формальным, внешним событием. На смену ритуалам, призванным помочь душе в ее путешествии, приходят ритуалы путешествия тела, которые можно выполнять механически, не погружаясь в свое горе.

Однако, несмотря на все попытки скрыть смерть, она никуда не девается. В измененном, извращенном виде она прорывается в массовую культуру, в боевики, триллеры, фильмы ужасов, смотрит на нас из дула пистолета в шутере.

До конца убить смерть невозможно, и уже в середине ХХ в. люди начинают выступать против господствующего отношения к ней, пытаются разрушить «заговор молчания».

Смерть будущего

«Жить надо так, будто ты завтра умрешь» – популярная тема среди гуру, коучей и медийных психологов. Услышав эту сентенцию подростком, я впала в ступор. Мне казалось, что, если я завтра умру, бессмысленно все. Зачем пробовать писать, искать любовь всей жизни и хорошо учиться в школе, если завтра не будет? Каждый раз, задумываясь о смерти, я чувствовала лишь ужас и тщетность всего. Чтобы жить, думала я, нужно как раз НЕ думать о смерти, иначе ничего не получится. Ведь на самом деле мы не умрем, по крайней мере не сегодня.

27 февраля 2022 г. Владимир Путин приказал военным привести ядерные силы в режим особой готовности{137}, и все вокруг заговорили о ядерной войне. Заговорили без шуток, как о возможном развитии событий. И я помню, как смотрела в окно, пила чай, а перед глазами была боеголовка, несущаяся прямо на нас, разрушающая город, сжигающая его до пепла. Перед глазами стояла смерть, настоящая. Не фальшивое «представь, что ты завтра умрешь», а нечто жуткое, до тошноты. И тогда я по-настоящему задумалась: хорошую ли жизнь я прожила, все ли сделала так, как хотела бы? Взгрустнула о том, чего еще не успела, пошла и помирилась с сестрой.

Как вы уже знаете, ядерной войны не случилось, а ощущение дышащей в лицо, спокойной смерти осталось со мной. К тому времени была готова почти вся книга, но только в тот день я не поняла головой, а прочувствовала, каково это: жить так, будто завтра умрешь. Жить в присутствии смерти, но при этом жить.

В противовес «заговору молчания» современного подхода уже в ХХ в. появляются движения за возрождение смерти, то есть за возвращение к разговорам о ней, за ее нормализацию. Они призывают вернуться к тому, что было при традиционном подходе, к пониманию: смерть – естественная часть жизни, не стоит ее бояться и не нужно избегать разговоров о ней.

Однако, в отличие от традиционного подхода, при котором смерти не боялись, но и не придавали ей особого значения, «возрожденцы», как называет их Тони Уолтер, хотят обсуждать смерть, разбирать ее механику, понимать, как с ней работать не в рамках общих ритуалов, которые, как мы помним, перестают действовать, а с научной и личной точек зрения. Появляются различные способы проживания горя, от известных большинству стадий Кюблер-Росс (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие) до менее распространенных фаз Боулби и Паркеса (подробнее о них см. часть II), и смерть-позитивные (по аналогии с секс-позитивными) движения, например Death Cafe{138} или «Орден хорошей смерти»{139}.