Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 49)
Бесконечные разговоры, льющиеся со всех сторон, делали только хуже.
Когда наконец пришёл Яков, приютская не знала, куда себя девать от удушливого ржавого запаха и… боли.
От его твёрдой поступи да металлического звона набоек все шепотки разом стихли. Так всегда бывало. На господина учителя уставились двадцать семь пар затравленных глаз.
Яков молча опустился на своё место.
Кухаркина помощница водрузила на стол большую кастрюлю, и залу огласило холодное постукивание половника.
Те, кто сидел ближе к кастрюле, нетерпеливо толкали наполненные миски дальше – с такой силой, что их содержимое едва не расплёскивалось, когда плошки с дребезжанием катились по столешнице. Маришка провожала их почти безразличным взглядом. Хотя было – несомненно
Мясо. Им дали мясо.
Рассекая подсохшие бурые пятна, миски оставляли за собой рваные кровавые следы. Мелко порубленные куски мяса, наполовину торчавшие из хорошо знакомой прозрачной похлёбки, тряслись и подпрыгивали.
Им подали мясо.
В животе заурчало. Зала качнулась перед глазами. От боли Маришка стиснула пальцами подол. Но она была так голодна…
Приютская скосила глаза на подругу. Уставившись в плошку, Настя изо всех сил сжимала губы. Она хотела есть – они все хотели есть.
«Не время привередничать, ешь, что дают!» – хотела вразумить её приютская, но тут живот скрутило так сильно, что вместо тех слов с губ сорвалось шипение.
Повсюду кровь. Её запах, её яркий цвет.
Маришка сжимала губы, пока взгляд её бездумно блуждал по зале. Как бы ни были голодны приютские, никто не мог заставить себя съесть и ложку. Все сидели, молча уставившись в плошки.
В трапезную вошла служанка. Скорым шагом она направилась прямо к учителю, неся в руках белый плотный конверт.
Телеграмма.
Маришка проводила Анфису хмурым взглядом и отметила, как переменилось лицо Якова, когда он пробежался глазами по строчкам. Губы сжались, лоб прорезала морщина.
– Тишина! – не желая собирать любопытные взгляды, учитель спешно засунул телеграмму в карман брюк и возвёл руки к потолку. – Восславим же Всевышних и Единого Бога за пищу и воду, дарованную нам этим утром!
Маришка потупилась. Губы сами собой зашептали молитву, но руки, вцепившиеся в подол, остались на месте. Вокруг зашелестели приглушённые голоса.
Единый Бог. Всевышние.
Смеет ли она вообще к ним обращаться?
Вера предков не менялась сотни лет. В старых и новых городах возведены были на капищах деревянные идолы. Им приносили дары, жертвы – не человеческие, от того давно отошли, – пели им песни, начитывали молитвы. Любили их. Боялись их.
Они были добры к тем, кто верует. И карали тех, кто отвернулся от них. И Маришка проклинала себя последними словами за то, что посмела в них усомниться.
Теперь она здесь. Со всеми ними – неверными детьми неверных родителей.
Узел внутри живота затянулся ещё сильнее. Грубая коричневая ткань подола сморщилась под Маришкиными ногтями.
Быть может, ей стоило бы попросить Настю тоже просить прощения. Быть может, проси они вместе, Всевышние лучше расслышат. За здравие Императора молилась целая Империя – и он был здоров. Быть может, именно так оно и работало.
Маришка скосила глаза и увидела, что подруга с такой силой сжимает кулаки под столом, что побелели костяшки. Настины губы не двигались, глаза уставились в одну точку.
«Александр никогда не молится», – вспомнила приютская. По её спине пробежали мурашки.
К чему это привело?
«Моя сестг'а г'аздавала листовки г'еволюционных кг'ужков» – так ей сказала Настя прошлой ночью.
Маришка не понимала её. Настя не хотела присоединяться к революционерам. Боялась.
Но при этом губы её не двигались. Она отказывалась молиться. О чём вообще она думала?
От боли в животе Маришкины глаза почти закатились.
Скрипнули дверные петли.
Прямо посреди молитвы, когда взгляды присутствующих были обращены к изъеденной сальными пятнами и расчерченной кровью столешнице, в трапезную явился Володя. Несколько голов, в том числе и Маришкина, быстро повернулись к нему.
Яков Николаевич окатил опоздавшего ледяным взглядом. Но и только.
«Чуднó!»
Парень прикрыл за собой дверь, и та отозвалась протяжным скрипом. Не обратив на это никакого внимания, Володя тихо шмыгнул на ближайшее свободное место.
«Не поздоровится ему», – подумала Маришка, зажмурившись. Узел в животе то затягивался, то ослабевал, давая время на передышку.
Но когда присутствующие кончили восславлять Всевышних, господин учитель подманил Володю пальцем и, когда тот приблизился, влепил ему крепкую затрещину.
– Повезло, – хмыкнула Варвара, когда приютский опустился на скамью напротив неё, втиснувшись между Маришкой и Настей.
Мальчишка криво ей улыбнулся, но глаза при том остались пустыми.
В былые времена опоздавшему на молитву не позволили бы остаться в обеденной зале. Его вышвырнули бы во двор – в зной ли, ураган или собачий холод – и велели б молиться, пока язык не онемеет.
Но Якову Николаевичу теперь было совсем не до того. Маришка заметила, что он пялится на свои колени, под стол. Ресницы подрагивают, глаза перекатываются под морщинистыми веками – учитель читал телеграмму. И лицо его было белым как полотно.
Трапезная огласилась глухим стуком ложек.
– Как он? – прошептала Настя, вцепившись в Володину штанину.
– Поживёт ещё, наверное, – тот выдернул ткань из её пальцев. – Проклятая кукла пробила ему брюхо.
Настя моргнула, медленно и совсем безэмоционально. Будто кто-то хорошенько приложил её головой об стол.
Маришка уставилась на куски мяса в похлёбке.
– Дерьмово, что врача здесь нету, – Володя сглотнул. – Анфиса всего его перебинтовала, но сама сказала, она и представления не имеет, задеты ли какие органы. Коли нет, всё будет в порядке…
– А если да? – эхом откликнулась Настя.
Он одарил её тяжёлым взглядом, и глаза девушки заволокло влагой.
– Но Яков собирается отправиться за доктором сразу после завтрака, – поспешил утешить её Володя. Хотя, может, не столько её, сколько себя. – Глядишь, приведёт к вечеру, ежели в деревне такой вообще имеется.
Маришка стиснула зубы. Видно, все недобрые мысли отразились у неё на лице, потому что Володя сухо заметил:
– Служанка говорит, шляться ночью по пустоши небезопасно. Полно ям и медвежьих капканов. Он не мог отправиться раньше.
На миг перед Маришкиными глазами возник уродливый образ: тщедушное Танюшино тельце, перекушенное ржавыми железными челюстями.
«Всевышние…» – замжурилась она.
Сглотнув, приютская наклонилась к самому Володиному уху:
– Что произошло ночью?
От боли сама собою у неё затряслась приподнятая на мысок нога так, что подол крупно затрепетал.
– Он отвлекал, – прошептал Володя практически беззвучно, скосив глаза на её колени. – Я действовал.
– Такой ценой? – её вдруг захлестнула волна разочарования: «Ну конечно…» – Что ж, похоже на тебя…
Володя резко выпрямился, его лицо исказилось. Глядя мимо Маришкиного лица, он процедил:
– Это случайность.
Маришка покосилась на подругу. Настины руки дрожали, уголки губ дёргались вверх-вниз, но пока ей удавалось держаться.