Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 48)
– Это ж надо так, а? – Анфиса с досадой выпустила из рук куклу. – Терентий! Терентий, гляди, что гадёныш с нею натворил!
«Зачем ему вообще понадобилось в обеденную залу?»
Маришка наконец оторвала взгляд от Александра и огляделась. Всё вокруг было каким-то ненастоящим. Быть может, она спала?
Над Александром склонились учитель, смотритель и сторож. Яков Николаевич, аккуратно ощупав спину и убедившись, что явных повреждений хребта нет, перевернул мальчишку. Тот едва слышно застонал.
За спинами мужчин Маришка не могла разглядеть, в сознании он или нет. А господин учитель крутился вокруг своего воспитанника уж слишком долго.
«Какая забота…» – невесело подумалось Маришке.
– Что ты здесь делал? – учитель сказал это тем тоном, после которого все вопросы касаемо дальнейшей судьбы преступника сами собой испарялись.
Но сам факт того, что к Александру обратились, дал Маришке понять – тот, по крайней мере, способен внимать.
– Я… – За спинами Маришка не видела его, но голос был таким надломленным и слабым, что она поняла: дело худо. – Я… я пытался пролезть на кухню, когда эта… кукла…
– Он сломал её! Крысёныши сломали второго моего мышелова! – взревел Терентий. – Мальчишка…
– Зачем? – резко перебил его Яков, обращаясь всё ещё к лежащему перед ним воспитаннику.
– Я… был… голоден…
От Маришки не укрылось, какими взглядами обменялись друг с другом кухарка с помощницей.
По толпе приютских прокатился ропот.
Яков Николаевич резко обернулся, и того было достаточно – все разом стихли.
Александр закашлялся, и на полу, подле кожаной туфли учителя, мокро заблестели новые капельки крови.
Велением Якова Александра унесли в каморку служанки. Ту самую, где зализывалась и Маришкина рана. Приютских же погнали обратно в спальни. Возбуждённо перешёптываясь, они поплелись наверх медленным белым потоком.
За всё это время Настя не произнесла ни единого слова. Но Маришкину руку выпустила только на лестнице. Она выглядела уставшей и перепуганной, но у Маришки и самой едва оставались силы, чтобы хоть словом поддержать её.
А ступив в галерею, ведущую к дортуарам, приютская вдруг поняла одну странную вещь, и сама себя отругала, что не заметила этого раньше. В залитой кровью трапезной зале – она совершенно точно в том была уверена – не было Володи.
Приютская обернулась.
Не было его и здесь, среди шумной сиротской толпы.
Вести
– Я слышала, он бежал от мышелова через весь дом прежде, чем тот сцапал его…
Маришка перегнулась через стол, вслушиваясь в шёпот сплетниц. Незаметно, будто бы невзначай. Ей ни к чему была очередная порция насмешек.
– Сцапал – это ещё мягко сказано! Его так подрали, будто бы…
– Эгей, вы ведь о живом человеке! Надобно хоть как-то поласковей…
Маришка так мало спала этой ночью…
Следы от розог, Настя, Володя, затем Александр, потом резкая боль в животе, не давшая ей, прикидывающей план побега до самого рассвета, уснуть. Ей так и не удалось поспать. Совсем. И вот – теперь она сидела с глазами, будто полными песка. И всё вокруг качалось и кружилось, как оно обычно и бывает после бессонной ночи.
Двумя пальцами ниже пупка внутренности продолжали стягиваться узлом. Ночью ей подумалось сперва – отравилась. Да дело оказалось не в том.
Сидя за столом, стараясь вся обратиться в слух, девчонка снова чувствовала эту удавку, скручивающую, перетирающую всё внутри.
Маришка прижала ладонью подол к животу, будто это могло как-то помочь. Кровь отлила от и без того серого лица. Должно быть, выглядела она преужасно.
– А слыхали, как бранилась служанка? – Саяра теребила мочку уха. – Визжала, что он ещё и залез в каморку с куклами. Ну ту самую… – девочка многозначительно покосилась на Маришку, и та резко отвернулась.
Но все и так уже заметили, поняли – она подслушивает. Маришка быстро пихнула за ухо упавшую на лицо прядь. Пальцы, лежащие на животе, задрожали.
– Думаете, это Александг' стащил мышелова? – Настины щёки нездорово пылали.
Подруга сидела рядом, и Маришка ощущала, как трясётся её бедро.
– Вы сег'ьёзно? – голос её звучал надтреснуто. Она выглядела бледнее обычного. – Чего г'ади?
– Он всегда был себе на уме, – многозначительно протянула Варвара. – А теперь вот из-за одного олуха получат все.
– А меня вот интересует, – Алиса, одна из Варвариных сплетниц, вся рыжая и хитрая, будто лисица, прищурилась, – где в тот час был Володя…
– Навряд ли он не знал об этой затее.
– Его, кстати говоря, и сейчас не видать. Куда подевался?
Спустившись на завтрак четвертью часа ранее, приютские поспешили рассесться, избегая центра стола. Они побаивались даже смотреть на пятна, по-прежнему темнеющие в середине залы.
За ночь всё здесь насквозь пропиталось запахом ржавчины. Трапезная была по-прежнему залита Александровой кровью.
Маришку подташнивало, как, должно быть, и всех остальных. Необходимость находиться в этом месте, а тем более есть, казалась чем-то немыслимым. Почти что смешным.
И ведь именно приютским предстояло её отмывать.
Когда Анфиса звоном скотного колокольца велела сиротам построиться, то сразу же о том объявила. Оттирать пол, стены и стол от запёкшейся крови – работёнка, которую все они, по её мнению, несомненно заслужили. Она назвала это общим наказанием за участившиеся проступки. Александр был слишком… слаб, чтобы подвергнуться порке. Ответ за его поступок взыщут со всех остальных.
Это мгновенно стащило его с пьедестала всеобщего любимца.
«Его почти что ненавидят, – думалось Маришке. – Не забавно ли?..»
Прежде чем заняться уборкой, приютским позволили завтрак. Но едва ли это можно было считать добрым жестом. Возможно, Яков просто догадывался, что иначе точно не избежать обмороков. Хотя Маришка с трудом представляла, кто из них сможет съесть хотя бы ложку.
Сам господин учитель спускаться не спешил. Они не видели его с ночи. И воспитанникам думалось – он, должно быть, трапезничает на кухне, с домоприслужниками.
Едва ли его за то можно было осудить.
От голода у сирот почти в унисон урчало в животах. Головы шли кругом от удушливого запаха крови. Все они были злы.
– Лучше б он откинулся…
– Та уж чудни`, шо не откинулся, ты погляди, сколько кровищи!
Маришку замутило. Не смотреть на тёмные подтёки, украшавшие стены и лавки, было не просто сложно – невозможно. А запах был таким металлическим, таким сильным, что хотелось загнать в нос пальцы по самые костяшки. И выковырять, выцарапать его оттуда.
Узел в Маришкином животе затянулся сильнее, и она скрючилась, пытаясь подтянуть колени к груди, испуганно прислушиваясь к собственному телу.
– Плохо? – спросила Настя. Она снова говорила с ней как ни в чём не бывало, будто не было ни ночной перепалки, ни застывшего в дверях их спальни смотрителя. – У тебя губы белые.
Приютская коротко кивнула, уставившись в изъеденную временем столешницу.
– Это от… – подруга запнулась. – Кг'ови?
– Живот болит.
Настя подарила ей взгляд полный то ли деланого, то ли искреннего сочувствия и, потрепав Маришку за плечо, отвернулась. Надо думать, решила – снова, – что лучше её сейчас не трогать.
«Разумеется, есть ведь занятия поинтереснее…»
По трапезной, словно сверчки под лошадиной поступью, разлетались сплетни. Настя поспешила отдаться им целиком.
Удивительно, как быстро история, свидетелями которой были решительно все, обрастала всё новыми подробностями – одна другой краше. Здесь уже и мышеловы оказывались заводимы кровожадным смотрителем, чтобы умерщвлять непослушных детей. А вместе с тем другие говорили, будто куклы эти ведомы были местными Нечестивыми. Поговаривали, что они должны были непременно пустить кровь чужака прямо в трапезной зале – там, где был изрублен один из членов княжеской семьи. Кажется, то был ребёнок… Кто-то клялся, будто видел, что мышеловы обучены открывать двери, что они выволокли Александра прямиком из постели. Другие уверяли, будто марионетки мстят мальчишке за сородича – того, что был варварски разломан им в первую же ночь.
Изредка Настя встревала, мягко заверяя, что это всё пустое, и ни во что такое она не верит. Но руки её под столом – крупно дрожали. А голос звучал с каждым разом всё тише, пока на неё и вовсе не перестали обращать внимание.
Маришка в иной раз позлорадствовала бы, да только теперь мысли её были заняты совсем другим. Её подташнивало. И казалось, тугая боль только скорее гонит рвоту вверх, к глотке. Она уже чувствовала кислый привкус на языке.