Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 51)
– Как интег'есно, со мной ты именно так поступить и думаешь…
– Так пойдём вместе! – проскулила Маришка, сворачиваясь клубком на полу. – Сколько раз мне ещё…
– Нам нет надобности никуда бежать. Ложись в постель. С Анфисой я г'азбег'усь.
– Я видела Нечестивого!
Настя стиснула зубы. Окинула подругу ледяным взглядом. Маришка почувствовала, как щиплет глаза:
– Поверь же мне наконец! Пожалуйста!
– Знаешь… – Настя вдруг улыбнулась. Так холодно, так высокомерно, как никогда-никогда не улыбалась Маришке. – А у вас с ним так много общего. Оба сдвинулись с ума, но знаешь… Наверное, и поделом вам.
Настя вышла в коридор. Дверь за ней захлопнулась с такой силой, что со стен осыпалось мелкое крошево краски.
Чулки и список. Вот и все доказательства, что обнаружил Володя. Вот и всё, ради чего Александр истекал сейчас кровью в своей постели. Разумеется, они ни в чём Настю не убедили. Лишь подлили масла в огонь, провоцируя целый поток язвительных шуточек и снисходительных взглядов. Разумеется, и мечтать о том, что она согласится на побег, было глупо. Володя подвёл их.
Маришка заползла на кровать, вытащила из-под одеяла подушку и, свернувшись калачиком, засунула её между животом и коленями. Как всё не вовремя!
Догнав их с Настей после завтрака, Володя втолкнул их в ближайшую пустую комнату и прямо там показал свои трофеи – три пары девичьих белых чулок, подписанных ничего не значащими и никому не известными именами. Груша Мельникова, Маша Тарасова и Рипсиме Татеваци. И странный, ничего не объясняющий список имён. Их там было восемь или девять. Мальчишка обнаружил всё это в прикроватной тумбе смотрителя – вот где он был, когда все сбежались на вопли Александра.
Реакцией девочек Володя был разочарован. Он пытался убедить их, что бирки и список и есть неоспоримые доказательства его правоты:
– Хозяйки чулок тоже приютские!
На классах рукоделия ежегодно на перешивание ярлычков отводилось по два-три занятия. Одежды в казённых домах было немного – она переходила от старших к младшим и обязательно подписывалась, дабы, ежели кто что потеряет, не было соблазна свистнуть замену у соседа или соседки. Девочки отпарывали бирки – свои и мальчишек, которым негоже было заниматься шитьём, – от панталон, платьев, брюк, что стали не впору, и перешивали их на вещи, доставшиеся от воспитанников постарше. А ещё мастерили новые – вышивали на мелких обрезках ткани имена свежеприбывших.
Маришке ход его мыслей был понятен – едва ли где-то, кроме приютов, занимаются такой ерундой. Но она была слишком вымотана болью и новой порцией публичного унижения от приютских, которые ничего не позабыли, несмотря на происшествие с Александром, чтобы всерьёз раздумывать о Володиных домыслах.
У Насти же и воображения и желания хватило с лихвой, чтобы от Володиных доказательств не осталось и следа. Кажется, подружка даже задалась целью – вывернуть всё так, будто все, кроме неё, здесь полные идиоты. И у неё отлично это выходило. Жизненное правило «ничего не вижу – ничего нет», вероятно, хорошо обучило её находить объяснения совершенно любому, что выбивалось из привычной картины мира.
– Сколько ж этим чулкам лет, интег'есно? – нарочито задумчиво поинтересовалась Настасья, как Володя только завершил свой рассказ. Настоящая актриса. – Вот эта Гг'уша, – она дёрнула за чулок в его руке, и тот выскользнул, повиснув в её пальцах. – А что, ежели ей сейчас двадцать шесть и у неё пять детей? Вы поглядите, какие они стаг'омодные… Посмотри на шег'сть, она едва не г'ассыпается. И с чего ты вообще взял, что вещи не обзаводятся биг'ками в пансионах или лечебницах? А вдг'уг этот г'азвг'атник по юности ухлёстывал за кем-то из институток и таскал у них чулки, этакий тг'офей… А ещё я знаю, что Мокошины изменницы пг'ишивают биг'ки на свои непотг'ебные наг'яды. Чем лучше они выполняют свою г'аботу, тем щедг'ее у них клиенты. Даг'ят им разное, так чего ж и не подписать, чтоб какая дг'угая неумеха не подг'езала… Почто же вам знать, что это не их добг'о? А ещё? Что ещё ты там нашёл?
Володя ткнул ей в нос смятым жёлтоватым листком.
Маришка бросила на него короткий, едва ли заинтересованный взгляд. Мысли о смотрителе, ворующем женские чулки, заставили её руки покрыться гусиной кожей. Всевышние, с неё точно довольно. Ей пора убраться отсюда подальше!
Вот только следующие цыганские слова быстро заставили её внимательно прислушаться к разговору.
– Таня, – прошипел он. – Здесь написано «Таня». Вот гляди, оно последнее в списке.
Настя взялась за листок обеими руками, чуть сдвигая брови. Маришка заглянула ей за плечо. На засаленной бумаге, не слишком испещрённой записями, в конце ровного и аккуратного столбика имён, действительно значилось «Таня».
– И что? – только и сказала Настя, протягивая Володе обратно листок.
– И «
– Мало ли, что ли, Тань у нас в Импег'ии? – ощетинилась в ответ приютская. – Это что-то должно доказывать, кг'оме того, что смотг'итель у нас г'укоблудник?
– Да что ты
– Ага, а ещё там Гг'уша, и Маша, и…
– Оно последнее! И почерк другой, и чернила другие, разуй глаза!
Настя снова выхватила у него список. Развернула написанным к нему и ткнула в самое его скорченное от злости лицо:
– А «Саша»? Там ещё «Саша»! Пег'ед «Таней», вот! – она замахала листком перед ним. – И тоже дг'угим почег'ком. И даже дг'угими чернилами. И что с того?! Как это г'азнится с тем, что я тебе уже сказала?
– А как с тем, что тебе сказал
–
– Это значит, здесь были сироты и до нас!
– Да ну? И что с ними случилось? Всех их пг'одали, да? – Настя расхохоталась, швыряя бумагу Володе в лицо. – Все
– О, ну у тебя, разумеется, есть другое объяснение!
– Пг'едставь себе! Тег'ентий извг'ащенец, вот и всё. Это не делает нашу будущую жизнь здесь лёгкой, согласна… Но это
Володя зарычал. Казалось, вот-вот и он накинется на приютскую. Они стояли с минуту, вероятно, и пожирали друг друга взглядами. Молча.
А Маришка только и могла, что таращиться на валяющийся листок бумаги у Володиных приютских туфель с заломами на носках.
Смотритель вёл список. Список
Любовных похождений, как считала Настя? Зачем?
Нет. Нет, Маришка думала, дело в другом… Маришка была
Имя «Таня» было написано неровным и размашистым почерком. Вовсе не другими чернилами, как сказал Володя. Просто нажим был иной. Это была другая рука, но не другой оттенок.
Почему?
У Терентия был подельник. Но кто?
Имя «Таня» было последним, но не единственным, что выбивалось из ровного столбика, выписанного аккуратным и округлым почерком.
Что за Саша – Маришка не имела понятия. Но то, что Таня могла быть их маленькой Танюшей, почему-то… не желало вызывать сомнений.
Совпадение?
«Мало ли, что ли, Тань у нас в Импег'ии?» – да-да, Настя сказала именно это.
Но только…
А что, если «Саша» – это Александр, Володин дружочек? Но отчего его имя значится раньше Танюшиного, если напали на него позже?
Маришка ни черта не понимала!
Если это не список любовных похождений, а… а, скажем,
И что с ними случилось?
Продали работорговцам? Володя был прав? До них здесь приходилось побывать и другим сиротам?
Но почему всего
«А что, если?..»
Маришка вдруг похолодела. Ей
Что, если это – это имена неверных, отданных в наказание этому дому? Самых… грешных? Что, если Терентий и его подельник, кем бы он ни был, не только его прислужники в обычном понимании этого слова. Но и в другом.
Что, если с княжеской усадьбой, с его умертвиями они…
Ей вдруг вспомнились служанкины слова, когда позавчера они оказались у той в каморке. Анфиса говорила о неупокоенных душах. Анфиса верила, что умершей княжеской семье не нравились незваные «гости».
Говорила так, будто знала
«О, Всевышние…»
От внезапно хлынувших слёз у Маришки зачесались щёки.