Мария Покусаева – Темная сторона (страница 27)
– Миледи пытается выразить свою благодарность, – ответила я, отступая на шаг назад и слегка кланяясь. – За все, что вы для нее делаете.
Тонкая темная бровь чуть дернулась вверх.
– Это лишь мои обязанности, миледи, – ответила Сильвия. – Сохранять заведенный порядок и следить, чтобы в этих стенах никто не причинил вам вреда. В пределах моих скромных усилий я делаю все, что могу. – Она вдруг тепло улыбнулась. – Но спасибо. Господин, – она обратилась к Ренару, – еще некоторое время замок будет приходить в себя, но все вернулось на свои места. А я, если вы позволите, пойду отдыхать.
– Спасибо, леди лесов, – почтительно ответил Ренар. – Вы совершенно точно заслужили этот отдых. Можете быть свободны.
Губы Сильвии дернулись, но улыбка на ее лице не появилась. Она кивнула нам и, сохраняя величественность осанки, прошла через всю комнату до стоящего в углу зеркала – и ушла в его темную глубину.
Я ошалело посмотрела ей вслед.
– То есть, – Ренар стоял, облокотившись на каминную полку, и курил с насмешливой улыбкой, – моя леди настолько осмелела, что обнимается с фэйри? Я прямо-таки не узнаю ту девочку, которая шарахалась от каждого знака внимания с моей стороны. Что дальше, Мари? Будешь пить с Ахо и играть в карты с боггартами?
– Нет, пить с Ахо я точно не буду, – фыркнула я. – Погоди! – До меня вдруг дошло. – Если боггарты не любят показываться людям, то как ты с ними в карты играл?
Кажется, Кондор уже говорил что-то такое.
– О, это долгая история и, поверь, более веселая, чем предыдущая. – Ренар снова рассмеялся и, отойдя от камина, приобнял меня за плечи, подталкивая к выходу из гостиной. – Расскажу за ужином. Судя по тому, что эта юная особа тут мнется у стеночки, он скоро будет накрыт.
Все страньше и страньше
Одной из главных черт характера Антуана д'Альвело была умеренность. В том числе – в проявлении эмоций. Спокойная доброжелательность, с которой его высочество относился почти ко всему в этом мире, росла из понимания: каждый его жест и каждое слово увидят и услышат сотни людей, готовых схватиться за это, сделать основой для собственных мнений, симпатий или для того, чтобы оправдать собственную ненависть.
Септим, личный секретарь Антуана вот уже несколько лет, успел привыкнуть к этой умеренности в эмоциях так же, как привык к некоторым другим вещам.
К манере наследника престола работать даже в те дни, когда все остальные жители двора предпочитают развлекаться.
К его стремлению влезть в дела отца куда глубже, чем его величество ожидает, дойти до самой сути, знать все до мельчайших деталей. Знать всех в лицо и по имени. К тому, что принц неизменно приветлив с каждым, кого узнает, и безукоризненно вежлив, даже если недоволен кем-то.
К тому, что Антуан не любит свое полное имя, что его одежда проще, чем могла бы быть, что он иногда забывает о важных условностях, о придворных ритуалах, о наборе почестей, положенных ему по праву рождения. Иногда стоит ему напоминать об этом. Иногда – лучше молчать, не из страха – из уважения к чему-то важному, к чужой тайне.
Септим успел выучить привычки господина так хорошо, что помнил их, как помнил, к примеру, дорогу от Дворца на Острове до собственного дома или расположение мебели в кабинете: сколько шагов от двери до стола, от стола до окна, сколько поворотов нужно пройти мимо по улице перед тем, как свернуть.
С привычкой принца постоянно пить кофе Септим тоже смирился и даже сам пристрастился к горьковатому вкусу этого напитка, от которого действительно намного легче думалось, если приходилось вставать слишком рано после бурных праздников.
Например, как сейчас.
Только что прошло Солнцестояние, и вчера, в день после самой длинной ночи года, весь Дворец был тих, словно обитали в нем лишь голуби и кошки. Сегодня Дворец начал оживать, медленно, неохотно, как ленивый сын богатого семейства приходит в себя после целой ночи, полной вина и развлечений.
И пока Дворец просыпался, пока в нем лениво одевались, переговаривались, обменивались сонными остротами, просили накрыть завтрак – во время, которое было ближе к обеду, в общем, пока все спали, в кабинете кронпринца уже что-то происходило. Септиму, несмотря на то что ничего особенного от него лично не требовалось, пришлось занять место за столом в приемной. Он прятал за стопками бумаг помятое лицо и изредка отвлекался на мелкие поручения.
К пятому часу вечера, когда за высокими окнами уже сгустилась зимняя тьма, Септим держался исключительно на кофе и чувстве долга, втайне надеясь, что еще немного – и мучения закончатся.
Увы, все было не так просто. Это стало понятно после того, как дверь, ведущая из приемной в коридор, открылась, в третий раз за день пропуская посетителя. Господин Уильям Блэкторн, в неизменном черном сюртуке, сосредоточенный и суровый на первый взгляд, двигался почти бесшумно.
– Добрый вечер, Септим, – сказал он. – Как ваши дела?
Септим ответил что-то незначительное, ничего не значащее, но большего и не требовалось. Господин Блэкторн лишь пытался быть любезным.
Как дела у Септима, он, скорее всего, и так отлично знал.
Предупреждать о нем было не нужно: если уж Блэкторн где-то появлялся, то его уже ждали. Бывало, конечно, иначе: Блэкторн приходил туда, где его вообще надеялись не увидеть, и Септим хорошо понимал, что не хотел бы оказаться в подобных обстоятельствах.
Блэкторн исчез за дверью кабинета его высочества, и Септим снова остался один.
Ненадолго.
Дверь в приемную снова открылась, и вошел еще один человек из тех, чье появление обещает неприятности. Юлиан дель Эйве радостью не сиял, скорее уж выглядел усталым, но приветливым. Одет он был просто, словно не во Дворец пришел, а в гости к старому другу.
Так оно и было на самом деле, и Септим это хорошо знал.
– Добрый вечер, Септим, – сказал волшебник. – Неплохо держитесь.
Он кивнул, доброжелательно улыбаясь, и так же, как Блэкторн, совершенно не заботясь о правилах посещения приемной монаршей особы, стремительно пересек комнату и положил ладонь на ручку двери, ведущей в личный кабинет принца.
Так же, как и о Блэкторне, о лорде дель Эйве можно было не предупреждать.
Когда дверь за ним захлопнулась с легким щелчком, Септим вздохнул и покосился на чашку, в которой недавно был кофе. Сейчас там остался только темный налет на тонких, почти прозрачных фарфоровых стенках.
Нужно было позвать слугу, попросить его принести еще кофейник и чашки. Потому что если эти три господина вдруг собрались в одной комнате, значит, об отдыхе придется только мечтать.
***
Габриэль постарался, несмотря на возникшую помеху.
Пара лет его работы, пара лет экспериментов и исследований уместились в тонкую, не больше пятидесяти листов тетрадь в обложке из красного картона. Габриэль вел ее очень давно, с присущей ему скрупулезностью описывая каждый свой шаг, и за последние несколько дней ему осталось лишь внести мелкие дополнения и правки из тех, которые делают в самый последний момент.
Оригинал, конечно же, остался у него.
На стол Дара легла копия – другая тетрадь, тоже с красной обложкой, тоже тонкая, она была исписана понятным, пусть и несколько детским почерком. Перед Советом, если… нет, когда Дар решится все рассказать, ляжет исправленный, более сухой и сдержанный вариант отчета, а еще схемы, приложения, графики, модели… Сейчас в них нет нужды.
Дар читал отчет с энтузиазмом мальчишки, получившего долгожданный подарок на день рождения, и, к радости Кондора, почти не задавал вопросов. То ли пока ему хватало знаний, то ли Габриэлю все-таки удалось описать произошедшее и механизмы, которые он использовал, так, чтобы было понятно тому, кто не привык к магии в тех количествах, в которых использовал ее кто-то вроде Габриэля.
Кондор так бы не смог. Ему было сложно объяснять то, что он знал и понимал сам, если половина этих вещей собеседнику была не знакома, а вторую половину нужно было скорее чувствовать, чем понимать.
Уильям Блэкторн снова стоял у стены, за спиной своего принца.
В кабинете не хватало только госпожи Альбской, еще одной участницы их тайного предприятия, но Антея была с Феликсом в Аглавере и, скорее всего, сейчас занималась куда более интересными вещами, чем отчеты и совещания.
Кондор подумал, что будь Антея здесь, все усложнилось бы. Она бы догадалась, что он скрывает нечто важное, даже быстрее, чем Блэкторн, но, в отличие от Блэкторна, не стала бы молчаливо ждать, пока собеседник поймает нужный момент. Антея бы начала задавать точные, колючие вопросы – просто потому, что ей захотелось быть громкой.
Или не стала бы, сидела бы себе в кресле и слушала, позволив беседе течь свободно и спокойно. Антея умела быть занозой, если хотела, но точно так же умела успокаивать всех одним своим присутствием в комнате.