Мария Покусаева – Шесть зимних ночей (страница 36)

Барон по-доброму улыбался.

– Она хорошая и всегда отдавала мне сладкое, – добавил он, вызывая улыбку и у Алана, и у Смерти с Жизнью, и у самой Либерти.

– То же мне достижение. Будто бы мне жалко было, – хмыкнула она.

– Мое настоящее имя – Роланд. И я сын Войны. Вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся, потому что, победив отца, я займу его место. А когда это случится, это буду уже не я. Хотел сказать тебе спасибо до того, как стану следующим Войной.

Либерти остолбенела. Она была готова ко многому, но не к такому. Чувствуя, как сердце несколько раз внутри перевернулось, она кашлянула, набрала в легкие больше воздуха и медленно выдохнула в попытке унять бешеный тремор. Потом ответила:

– Не знала, что у Всадников Апокалипсиса могут быть дети.

– Не могут, – встряла в разговор Смерть. – Но если Всадник вступает в запретную связь с Ведьмой, то результат непредсказуем.

Все замолчали, каждый – о чем-то своем.

Жизнь хлопнула в ладоши. Ее неуместная радость начала раздражать Либерти, но та выглядела настолько очаровательно, что у нее язык не повернулся что-либо сказать.

Барон-Роланд махнул рукой Либерти, и она подумала, что, даже когда он стал человеком, в нем многое осталось от кошачьего. Не хватало только усов и хвоста. Он слабо улыбнулся ей и Алану и ловко запрыгнул в седло.

Взяв в руки поводья, верхом на коне Войны с идеально ровной спиной, Роланд выглядел величественно и жутко, будто бы всю жизнь только и ждал момента, когда сможет завладеть силой Войны. Из-под копыт исходил черный туман.

Смерть попрощалась с Жизнью и тоже оказалась на лошади. Ее кобыла заржала, ударила копытом, и бесцветные искры рассыпались вокруг. Там, где приземлялись искры, земля становилась черной и сухой. Смерть на лошади выглядела точно мертвая невеста: ее плащ окрасился в белый.

– Не подведите! – задорно крикнула Жизнь. – Война не должен был возвращаться.

– А я не должен был рождаться, – сурово заявил Роланд. – И тем не менее я здесь. В жизни не все происходит по плану.

– О! – воскликнула Жизнь. – Вообще-то у Жизни нет никакого плана.

Роланд поморщился и фыркнул так, как фыркал, будучи котом.

– В этом твоя главная проблема.

Роланд бросил ей невеселое «Прощай» и пришпорил коня. Смерть равнодушно проводила его взглядом, на мгновение оглянулась на Либерти и Алана и сказала ему:

– Оставайся в Городе. Тебе здесь понравится. – И сразу же погнала лошадь следом за Роландом, не дожидаясь ответа.

– Да, Алан, оставайся в Городе. Здесь вообще-то хорошо и спокойно. А когда Война снова сгинет, станет еще лучше.

Пока Алан размышлял над ответом, Либерти вытащила письмо Габриэллы Ф. и протянула Смерти со словами:

– Найди эту девушку. Передай ей спасибо от меня. Я не знаю, кто она, но пусть у нее все будет хорошо.

Смерть молча взяла записку, раскрыла и прочитала.

Во взгляде мелькнуло понимание. Она, не сказав ни слова, убрала бумажку, и они с Либерти пожали друг другу руки.

Два коня медленно отдалялись от Города, ступая по Морю. Жизнь с долей грусти смотрела им вслед.

– Но там у меня тоже есть жизнь, – неохотно продолжил Алан.

Либерти показалось, что эта отговорка звучала неискренне. Она чувствовала, что желания сопротивляться у него нет.

– Здесь у тебя тоже может быть Жизнь, – сказала Жизнь, не поворачиваясь к ним лицом. – Причем ничем не хуже, чем там. Тот мир постигнет страшная участь. Но эта участь не тронет Город.

Жизнь вмиг исчезла, вместо нее на земле остался один цветок, росший там, где расти не должен. Либерти нагнулась, коснулась пальцем лепестков, хотела сорвать, но не стала. Там, где жизни быть не могло, она появилась, а это был хороший знак.

– Что ты решил? – не вставая, спросила Либерти.

– А есть варианты? – уклончиво ответил Алан.

– Можешь попробовать уйти во Внешний мир.

Солнце и луна чередовали друг друга с невероятной скоростью. По подсчетам Либерти, оставался один день до завершения Йоля.

Горстка праха покоилась у ног Новой Богини. Недолго думая, она потянулась к ней и аккуратно взяла в ладони. Яркий луч света вылетел из ее рук и устремился в небо.

Либерти выпрямилась, Алан сделал несколько шагов в сторону Богини. На ее руках вместо пепла лежал ребенок с оленьими рогами. Новый Бог Солнца потянул крохотные ладошки к женскому лицу.

Солнце засветило ярче.

Стрелки часов остановились на двенадцати.

Богиня резко уменьшилась, став ростом с обычного человека.

Вместе с новорожденным Богом Солнца на руках она походила на обычную мать.

Жители города начали аплодировать и стали потихоньку возвращаться к столу.

– Может, мы поговорим об этом после праздника? – предложил Алан.

Первым желанием Либерти было отказаться, но она вовремя себя остановила.

– Может, после праздника ты захочешь остаться? – парировала она и, взяв Алана за руку, повела его обратно к столу.

Он не сопротивлялся, только тихо согласился с ней:

– Может, захочу.

Несколько раз Либерти обернулась в надежде увидеть силуэты Смерти и Роланда, но горизонт пустовал, а ровная морская гладь уже забыла о тех, кто совсем недавно прошел по ней. Кошки остались сидеть у берега, словно стражи; кто-то из них иногда царапал приплывающие бутылки. Трехцветная кошка шипела всякий раз, когда из склянок доносились крики и проклятия.

Новая Богиня с новорожденным села во главе стола.

Либерти и Алан вернулись на свои места. Люди были встревожены, и напряжение, физически ощутимое, витало в воздухе. Никто не знал, когда это закончится.

Либерти надеялась, что Роланд и Смерть смогут совершить задуманное и что Смерть отыщет девушку по имени Габриэлла Ф., которой она уже дорожила всей душой, несмотря на то что они не были знакомы. Дорожила ею примерно так же, как дорожила Аланом – человеком, внезапно появившимся в ее жизни и успевшим стать таким важным в рекордно короткие сроки.

У ненависти всегда были причины, Либерти знала это точно, хотя, читая проклятия из бутылок, начинала сомневаться в собственных знаниях. Война будоражила в людях все самое потаенное и грязное, и изменить это никто не в силах. Война порождала ненависть во всех, и даже Либерти вспышками иногда ощущала, как ей хотелось разрушить весь мир.

У любви причин могло не быть, Либерти поняла это, познакомившись с Аланом, хотя ей до сих пор казалось это немного неправильным. Любовь – сильное чувство, примерно такое же сильное, как и ненависть; и она не знала, что победило бы, сойдись они в битве, как каждый год сходились в сражении Богини.

Либерти хотела возвращения спокойной жизни. Ей казалось, будто время остановилось и ход истории не возобновится до тех пор, пока Война не исчезнет, забрав с собой причины и последствия войны.

– Хочешь, я расскажу тебе о моем мире? – шепнул Алан на ухо Либерти.

Она вздрогнула, посмотрела на него и почувствовала, как внутри разгорался потухший огонек жизни.

– Хочу. Расскажи.

– Это был мир, где никто не умирал…

Новорожденный Бог Солнца заснул, люди, сидевшие рядом, улыбались, смеялись и тихо разговаривали с Богиней. Кто-то заинтересованно наблюдал за ребенком. Богиня выглядела спокойной и уставшей.

Бокалы у всех наполнились вином. Часы пробили полночь.

Наступил Новый год.

Мария Покусаева. Снег

Луиза не знала, как она вышла к этому дому – темному, старому, спрятанному в глубине городского парка, вдали от привычных дорожек. Здесь было темно и тихо, так тихо, как бывает только во время густого снегопада, – даже ветер не шелестел голыми ветками деревьев.

Где-то за спиной Луизы остались пруд и узкая речка, где они с подругами так любили кататься на коньках. И мостик, с которого кормили уток пшеном. И беседки, в которых летом спасались от жары, и стеклянная оранжерея, сейчас – пустая, как покинутое жилище. И статуи, и фонтаны.

Так далеко Луиза никогда не заходила в одиночку. Неужели парк настолько большой – почти как лес?

Было от этого немного жутко.

Луиза замерла и потерла руки, пытаясь согреться. Перчатки – дорогие, из мягкой кожи, с бархатом внутри – помогали мало. Плащ из тонкой-тонкой шерсти, в котором так приятно было гулять по городским улицам, когда зимняя прохлада лишь ласково покусывает за щеки, здесь, в темноте, уже не грел. От сапожек тоже было мало толку: Луиза ощущала, что пальцы начинало ломить от холода, а еще, кажется, снег набился в слишком низкие голенища и растаял, отчего шерстяные чулки намокли.