Мария Покусаева – Шесть зимних ночей (страница 38)
Только сейчас Луизе было не до шуток и дерзостей.
Третий же совет, который давали сказки, призывал не врать, но и не жаловаться.
Поэтому Луиза выбрала правду, но смягчила ее.
– Хорошо, – сказала она. – Спасибо, добрая госпожа. Только холодно и неудобно.
Старуха усмехнулась – или показалось? Может, это была игра сумрачных теней на ее лице?
– Хо-о-лодно, – протянула она. – Холодно да голодно, зима на дворе.
Голод. Луиза почувствовала, как он ворочается в животе. В последний раз она ела еще до того, как сбежала, – совсем чуть-чуть, за праздничным столом, в кругу отцовских друзей, респектабельных и суровых. Под их взглядами кусок в горло не лез, конечно. И платье было таким узким, и еда на тарелке – красивой, но почти безвкусной, созданной для того, чтобы производить впечатление, а не насыщать…
Она потом получила бы свой ужин, хороший ужин, в комнату, потому что Клементина не считала, что леди должны питаться воздухом, запахом роз и солнечным светом. Она, конечно, была мачехой и не нравилась Луизе, но дом при Клементине стал словно бы теплее.
Луиза снова поежилась под колючим старушечьим взглядом.
– Холодно да голодно, – повторила старуха и проворчала: – Реки замерзли, деревья и звери спят, только девицы ходят по лесу, словно бессмертные.
– Простите, я… – попыталась оправдаться Луиза, но замолчала.
Ей стоило бы извиниться за свое вторжение в дом и за самоуправство. Попросить отвести ее к констеблю, потому что отец, наверное, с ума сходит. Узнать, откуда здесь этот дом. Неужели эта старуха в лохмотьях, с клюкой, похожей на высохший ствол больного, искривленного дерева, владеет им?
В предрассветных сумерках Луиза видела узорчатый паркет – на нем лежали сухие листья и мусор; и лепнину на высоком потолке – с клочьями паутины по углам; и то, что зеркало над камином было чистым, лишь чуточку тусклым от пыли.
Старуха тем временем прошла вперед. Каждый ее шаг был полон шелеста одежды, с каждым шагом клюка ударялась о паркет. Запах дыма и пыли смешался с запахом мокрой коры, холодной земли и снега.
– Красивая шапочка, – сказала старуха, ткнув клюкой в шляпку Луизы, висящую на спинке кресла. – Только не греет.
– Я бы хотела извиниться, – снова сказала Луиза. – И узнать ваше имя. Мне очень стыдно, что я вошла, не спросив, но я заблудилась… в парке и очень замерзла.
– В парке, – повторила старуха и подошла ближе к камину. – В парке она заблудилась. В окно давно смотрела?
Сказано это было почти резко, и Луиза едва не поморщилась.
Но если старая леди была ведьмой, а не безумицей, живущей в глубине парка, не стоило выдавать ни раздражения своего, ни страха. А то зацепится, подденет колдовством – и получит над Луизой власть…
А если безумицей – тем более: не знаешь, что у нее на уме. Стоило осторожно уйти, вернуться домой и забыть это глупое приключение как страшный сон.
Отец, наверное, всю ночь не спал.
Луиза раздраженно тряхнула головой, вспомнив разочарование в глазах отца. Оно ранило так остро, что возвращаться опять расхотелось.
А вот исчезнуть…
Луиза выглянула в окно, в одно из четырех огромных окон, на которых уже начали расцветать морозные узоры. Удивление скрыть не получилось бы.
Это окно выходило в бескрайние белые поля.
Из другого виднелись вершины гор.
За третьим бушевало холодное зимнее море.
А в четвертом был лес, который сейчас совсем-совсем не походил на городской парк.
У Луизы Голдсмит было все, что она бы ни пожелала. Кружевные платья, фарфоровые куклы, пастельные карандаши, и пони, и котята, и бусы из цветного стекла – а потом драгоценные ожерелья, браслеты и кольца. В саду рядом с домом разгуливали павлины и цвели все сорта роз, которые можно было вырастить на этой земле, а дом лорда Голдсмита, отца Луизы, напоминал сокровищницу: золото и латунь, шелк, расшитый диковинными птицами и хризантемами, ясные зеркала, хрустальные подвески на люстрах, древнее оружие, портреты невиданных красавиц. Все то, что попадалось ему в путешествиях и стоило достаточно дорого, чтобы считаться красивым, Фрэнсис Голдсмит покупал и привозил домой как дорогую игрушку.
На карте, которая висела в кабинете, Фрэнсис Голдсмит отмечал места, где он когда-то побывал и о которых рассказывал дочери. Жаркие пустыни и тропические леса, шумные восточные базары и туманные пустоши на северо-западе – он видел их своими глазами. Он бродил по узким улицам городов, возведенных на тысячелетнем фундаменте, и пил вино у друзей на модной вилле, построенной на берегу теплого южного моря. Вода в нем была такой ослепительно-синей, что никакая краска не могла передать этот цвет, и лорд Голдсмит потратил немало денег и времени, чтобы найти мастера, написавшего для него это море и изумрудные холмы вокруг.
Море было такое же синее, как глаза Луизы.
И как глаза ее матери, умершей много лет назад.
Поэтому, наверное, пейзаж повесили в кабинете, рядом с картой, а не в холле среди других пейзажей.
Фрэнсис Голдсмит правда любил жену. И правда горевал, когда ее не стало.
Он правда любил дочь и сделал все, чтобы быть рядом с ней как можно чаще.
А Луиза правда любила отца – и страшно разозлилась, когда в доме появилась еще одна женщина. Новая женщина. Клементина третья по счету
У дома появилась хозяйка, у Фрэнсиса Голдсмита – супруга, а у Луизы – мачеха.
И Луиза, вежливая, правильная, воспитанная, любимая всеми Луиза, чуть избалованная, но добрая девочка, возненавидела Клементину так, как может ненавидеть только преданный всеми ребенок.
Луиза, конечно, испугалась, когда поняла, что дом в глубине парка оказался не просто чьим-то пустым домом. Испугалась, удивилась, но постаралась не подавать виду.
Старуха обошла вокруг, бурча под нос что-то неразборчивое. Руки у нее были темные, с узловатыми длинными пальцами, которые заканчивались толстыми, похожими на когти ногтями. Этими ногтями-когтями она дернула Луизу за подбородок и заставила повернуть голову в одну сторону, потом в другую, словно искала что-то на ее лице.
Когти больно вонзились в кожу.
Луиза не пикнула, только сглотнула горчащую слюну.
Старуха была ниже ее почти на голову, сгорбленной, маленькой, но Луиза совсем оробела.
Что будет дальше? Можно ли вообще отсюда сбежать?
– Боится девица, но молчит, – хмыкнула старуха и схватила Луизу за руку. – А ручки белые, нежные, работы не знали. Лентяйка ко мне пришла, значит.
Голос ее звучал почти злорадно.
Луиза, которая вовсе не считала себя лентяйкой – она прилежно училась всему, что должна была знать девица ее возраста, – не сдержала возмущенный вздох.
– Я не лентяйка! – сказала она.
– Правда? – глаза старухи уставились на Луизу.
Солнце уже взошло, и можно было разглядеть, что они были ясными, почти яркими, похожими на серое зимнее небо. И очень умными.
– Правда! – выпалила Луиза и тут же пожалела о том.
– Ну раз не лентяйка, то докажешь мне это, – сухие старушечьи губы растянулись в улыбке, почти хищной. Казалось, даже мелькнули клыки. – Докажешь – щедро вознагражу. А нет…
Она замолчала.
А потом цокнула языком, ущипнула Луизу за плечо, больно, и покачала головой.
– А нет, то не посмотрю, что ты костлявая – превращу в утку и съем.
Клементина появилась не так, как остальные
Нет, Клементину отец привез из путешествия к югу, в которое отправился по делам, как до того привозил разные диковинки. Она просто однажды вошла в дверь вслед за ним – и обвела холл цепким взглядом. И осталась.
А потом была скромная свадьба, на которой Луиза старалась спрятать за сияющей улыбкой жестокую, злую обиду.
Клементина быстро взяла все в свои руки. Дом стал чище, слуги – послушнее, обеды – вкуснее. На столе появились дорогой фарфор, серебряные приборы и свежие цветы. Одичавший сад рядом с домом, заброшенность которого Луиза по-своему любила, вычистили от сорняков, постригли в нем кусты и деревья – и гости, которых Клементина время от времени приглашала, бродили по его дорожкам, восхищенно ахая.
А Клементина смотрела на это, сидя за белоснежным столиком у куста поздних роз, и Луизе казалось, что из-под широкополой темной шляпы глаза мачехи блестят самодовольством. Улыбка у нее была острой, неприветливой и хитрой, а зубы – белыми и мелкими, как жемчуг в ожерелье.
Стоило отдать должное и пирогам, которые новая кухарка делала такими вкусными, что невозможно было не взять еще кусочек! И тому, как посвежел дом: в нем пахло лавандой, розами и мятой, а отцовские сокровища были расставлены по местам. И тому, что к приходу холодов в комнатах прочистили камины, а в ногах на кровати у Луизы всегда лежала грелка.
И тому, что Клементина не пыталась понравиться Луизе – не льстила, не подкупала, не поджимала капризно губы, когда падчерица отказывалась от прогулки с ней, ссылаясь на головную боль или урок по чистописанию. Клементина даже никогда не спрашивала про ту, прежнюю леди Голдсмит – мать Луизы, как это любили делать