Мария Покусаева – Черная невеста (страница 9)

Часть разговоров велась на мироверском, которого Ронан не знал. Это раздражало его и настораживало: взрывы смеха и переглядывания он принимал на свой счет. На самом деле принцесса, уроженка другой страны, просто пыталась сохранить хотя бы немножечко себя. Ронан понимал и это, и саму Элизабету.

Она была очень хрупкой и нежной, как статуэтка из мироверского фарфора, – на ее родине в одном из графств делали изящные фигурки пастушек, танцовщиц и цветочниц с неизменно тонкими талиями и пышными юбками, с розовым румянцем на белых щечках и золотистыми локонами. Стоили эти красотки дорого – на такие деньги иная семья в Эйдине могла бы есть вдоволь целый месяц. Вот и Элизабета напоминала одну из этих фигурок. Она носила корсет даже сейчас, хотя правила того не требовали, сидела с идеально прямой спиной в легком утреннем платье, белом, как яблоневый цвет, с розовым кружевным поясом, и иногда смотрела в сторону Ронана, словно бы не понимая, что он тут делает и разрешила ли она ему тут быть. Глаза у принцессы были как стеклянные шарики, прозрачно-голубые, огромные, кукольные; ресницы бросали на щеки голубоватую тень.

Смотреть на нее было грубым нарушением этикета, поэтому Ронан старался этого не делать. Не всегда удавалось. Он опять чувствовал себя здоровенным эйдинским волкодавом, которого зачем-то заперли в сарае с выводком белых породистых котят – и одной пронырливой дворовой кошкой, которой была Глория.

Сеньора сказала что-то на мироверском, ее госпожа ответила, и они обе рассмеялись.

– Сеньора дель Розель говорит, что вы охотник на ведьм. – У принцессы был легкий акцент, из-за чего говорила она медленно и аккуратно. Ронан подумал, что ее говор похож на округлый почерк хороших учениц. – Это правда?

Чувство неловкости стало сильнее.

– Отчасти, – сухо ответил Ронан, пытаясь придумать, как объяснить, что он такое.

– Мистер Макаллан не охотится на ведьм, Ваше Высочество, – уточнила Глория. – Он следит, чтобы плохие люди не использовали магию во вред.

Принцесса задумалась. Стеклянные глаза устремились куда-то вверх, к кронам яблонь и сирени, тонкий пальчик в кружевной перчатке коснулся подбородка.

– Это темная магия, – сказала она. – Когда во вред. У нас тех, кто колдует во вред, называют стригоями. На логресском это ведьма. То есть… – Она посмотрела на Ронана прямо, от такого взгляда было не скрыться, не отвести собственный. Глаза Элизабеты расширились, как у ребенка, изображающего шутливый испуг. – То есть вы охотник на ведьм, герр Макаллан. Я обижусь, если вы заберете мою Глорию. – Принцесса рассмеялась, и фрейлины, пять таких же хрупких фарфоровых девиц, подхватили смех, пусть и с опозданием. – Она стригоя, но она добрая.

Сеньора Глория снова спрятала улыбку за чашкой. Взгляд ее, правда, был непроницаем и холоден. Ронан заметил, как одна из фрейлин, самая маленькая и, кажется, самая юная, с острым личиком злючки, ежится под этим взглядом. Не нужно было читать мысли, чтобы понять: сеньора дель Розель ей не нравится.

– Мистер Макаллан устроил мне проверку, – сказала Глория. – И не нашел во мне греховной тяги к вредительству.

– А способностей к… колдовству? – уточнила принцесса.

– А способности к колдовству, Ваше Высочество, я не имею власти разглядеть. – Ронан наклонил голову, изображая покорность и послушание. – Этим занимается Гильдия ремесленников. Мы же, ловцы, стоим на страже закона людского и колдовского.

Принцесса снова задумалась.

– Как гвардейцы?

Пожалуй, она путала гвардию, полицию и много кого еще, подумал Ронан. Но не стал поправлять.

– Почти, Ваше Высочество. Мы почти как гвардейцы.

Она улыбнулась, робко и нежно, и Ронан снова отвел взгляд.

Он впервые общался с принцессой так близко и так долго. И почему-то впервые посочувствовал принцу-регенту.

– Значит, стригоя?

Они уже стояли под раскидистым дубом на самой границе Сада Роз и Королевского парка. Рядом тянулась стена зеленого лабиринта, отделяющая их от остального мира и от слуг. Садовник и подмастерья убирали с лужайки изящные белые стулья и столик, за которым принцесса пила чай.

Настоящее кукольное чаепитие. Сестренки Эдварда Милле, наверное, часто такое устраивали.

– Фройляйн любит пошутить. – Глория отвела взгляд. Она стояла, обхватив себя руками, словно все еще ежилась от утренней прохлады. – Иногда ее шутки по-детски злы. Она не считает меня ведьмой, но ей нравится играть в это. Некоторые высокопоставленные лица не отличают шутку от слухов, а слухи, мистер Макаллан, сами знаете, бывают смертельным оружием.

– И вы решили, что позвать на чаепитие ловца – отличный способ поддержать игру?

– Отличный способ показать Ее Высочеству, что кое-где она заигрывается.

Ронан невольно поднял брови, пораженный сталью в голосе сеньоры дель Розель. Глория же посмотрела вбок, в сторону старого дуба, и вздохнула:

– Вы не голодны, мистер Макаллан? У меня есть что-то посерьезнее лавандовых бисквитов.

– Не откажусь, сеньора дель Розель.

Лавандовые бисквиты, на вкус Ронана, были хороши, но слишком уж крошечные.

Кукольные. Под стать принцессе.

У Глории были свои покои во флигеле, рядом с домиком, который занимал королевский врач. Окна гостиной выходили в тенистый уголок сада, с балкончика можно было увидеть, как высаженные на огромной круглой клумбе цветы образуют узор, похожий на витражное окно-розетку в кафедральном соборе. Рядом с кустами белых роз сейчас маячила фигура одного из мальчишек-садовников в зеленом форменном сюртучке и в соломенной шляпе.

Пока горничная накрывала на стол, Ронан позволил себе осмотреть комнату.

В рабочий кабинет сеньора дель Розель пустила его почти сразу. Просторная лаборатория, которую ей разрешил занять сэр Таунсенд, ворчливый господин, отвечающий за здоровье королевской семьи, казалась заурядной. Ронан не слишком разбирался в алхимии или лекарстве, не настолько, чтобы с ходу разглядеть подвох, найти свидетельства коварства в расставленных на полочках темных баночках. Конечно, там были и яды – они использовались в лекарском деле, – и ингредиенты, которые входили в состав одного из запретных зелий, подавляющих волю. Но у сеньоры дель Розель была лицензия на то, чтобы со всем этим работать. Настоящая, уж это Ронан проверить мог. И рекомендации от ее учителей, наставников и Медицинской академии Логресса тоже настоящие.

В лаборатории было нечего ловить.

В личных покоях, пожалуй, куда интереснее.

Глория, словно понимая, что Ронан не упустит шанса осмотреться, оставила его одного. Горничная не в счет. Это было почти невежливо, но в то же время дальновидно: Глория всеми силами показывала, что играет с ловцом на одной стороне. Что она готова сотрудничать. Что, если вдруг кто-то посмеет выдвинуть против нее обвинения в злонамеренном применении магии, она успеет дать Ронану все возможности ее защитить.

Вопрос в том, кого именно она могла опасаться.

Ронан окинул взглядом статуэтки на резной этажерке красного дерева: выточенные из кости фигурки животных и танцовщиц, пирамидки кристаллов – аметист, кварц и нефрит, хрустальный шар на серебряной подставке, полукруглый подсвечник из обсидиана, в котором остались наполовину сгоревшие тонкие свечи с травами. Донна Луна, богиня картахенских ведьм, смотрела на него с обсидианового бока, в волосах ее был рогатый гребень-месяц.

Еще одно изображение Луны, белой, а не черной, висело на стене.

Обои явно остались от прошлых хозяев – полинялый бежевый шелк, да и мебель ничем не напоминала Глорию, а вот эти мелочи: картина, этажерка, потрепанные книги на каминной полке, зажатые между двумя массивными канделябрами, – все было личным.

И выставленным напоказ.

Интересно, если он попросит Глорию пустить его в спальню – в чисто исследовательских целях, без любовного подтекста, – оскорбится ли она?

Рядом с иконой Луны-невесты висели две картины: вид с моря на южный город, солнечный и яркий, и мрачноватый горный пейзаж, от которого сердце Ронана чуть не ухнуло вниз. Изумрудная долина и серые скалы, низкое небо и туман, наступающий из-за перевала, – не узнать Эйдин было невозможно.

Ронан плохо разбирался в живописи, да и в искусстве вообще. Его не трогали бурные чувства на сцене театра, он не замирал в благоговейном трепете перед картиной морского шторма, которая висела в парадной зале семьи Милле. Эдвард хранил ее как наследие отца и говорил, что она должна напоминать о хрупкости человека перед бушующей стихией.

Но вот сейчас Ронан, кажется, понял, в чем смысл.

– О, Томас Голдфинч.

Голос Глории звучал не насмешливо, но почти удивленно.

Ронан повернулся к ней.

Сеньора дель Розель сняла мантилью и переоделась в более простое, но все еще черное платье. Смоляные локоны были заколоты костяным гребнем, таким же, как у Донны Луны на подсвечнике и на картине, – в виде полумесяца острыми рожками вверх.

– Печальна его судьба. – Глория жестом пригласила Ронана к столу.

– Я не знаток живописи, сеньора.

Она ответила не сразу, сначала на правах гостеприимной хозяйки налила ему чай. Терпкий и пряный, не похожий на то, что предпочитали в Логрессе.

– Томас Голдфинч занимался алхимией, как мой отец. Собственно, эта картина – его подарок как друга семьи. – Глория опустилась на стул и задумчиво посмотрела в свою чашку.