Мария Покусаева – Черная невеста (страница 8)
А потом она увидела призрака.
Точнее, так ей показалось в первый момент: фигура в белом мелькнула в холле и застыла у подножия лестницы. Флоренс тоже замерла.
В призраков она не особенно верила: прогресс отвергал их, наука магии описывала лишь редкие случаи, когда дух или слепок ауры покойного являлся живым. Призраки были страшилкой для тех, кто жаждал пощекотать нервы. В пансионе девицы рассказывали о погибших или пропавших ученицах, об умершей от голода бедняжке наставнице, да много о чем, даже о злобной тени распутного епископа, наказанного за прижизненные грехи позорным посмертием. Но являлись призраки только тем, кто изматывал себя полуночными бдениями ради экзамена или тяжело, с лихорадкой болел простудой. Ее было проще простого подхватить в стенах бывшего монастыря, когда в залах зимой ученицам разрешали сидеть в шалях и перчатках: тепла от огромного камина не всегда хватало.
В общем, Флоренс не испугалась. Удивилась. Не поверила глазам. И решила, что здравомыслие вернее любопытства, поэтому отступила и спряталась в нишу за шторой. Призрак прокрался мимо нее на цыпочках, шелестя платьем и обдавая ароматом жасминовых духов. Поступь его была легка – ничего удивительного, ведь туфли призрак заблаговременно снял и нес сейчас в руке, чтобы не стучать каблуками. Белое утреннее платье Дженни и правда сияло в темноте, как саван восставшей покойницы.
К счастью, она не заметила Флоренс, а Флоренс не стала себя выдавать.
Возвращаясь наверх с полным кувшином – в столовой был л
Свет там не горел, тишина висела такая, что это казалось неправильным.
Словно в комнате все еще никого не было.
Через несколько недель пикников, прогулок и посещений театров Флоренс снова оказалась перед дядюшкиным кабинетом. Ночью прошла гроза, из приоткрытого окна тянуло прохладой и запахом роз. Флоренс стояла в коридорчике перед лестницей. В животе ее ворочался ледяной страх.
Не то чтобы она успела забыть, каково это – общаться с дядей Оливером один на один. И не то чтобы она верила в искренность леди Кессиди и в то, что ее помощь – проявление чистой семейной любви. Но Флоренс успела привыкнуть к этой новой жизни – жизни за пределами комнаты, на виду у людей. В этой новой жизни, иногда утомительной, красок было больше и возможностей тоже. Флоренс чувствовала, что ей все это нравится, – настолько, что недавняя мысль о побеге и скромной жизни гувернантки потеряла привлекательность, но вот за завтраком дядюшка, оторвавшись на миг от свежей газеты, холодно попросил ее подняться к нему в кабинет.
Сердце тогда ушло в пятки, и Флоренс случайно звякнула ножом для масла о фарфоровое блюдце. Леди Кессиди поджала губы, а Матильда скривилась. Блюдце, к счастью, не треснуло, а вот уверенность Флоренс в себе – да.
Откуда-то из гостиной раздался бой часов. Десять. Флоренс расправила юбки, чувствуя, как дрожат пальцы, и постучала в дверь.
– Заходи, Флоренс, – отозвался дядюшка.
И она зашла.
В этот раз ладаном не пахло, только гвоздикой и кофе. Флоренс присела в книксене и, дождавшись кивка, опустилась в кресло напротив дяди. Тот заканчивал какое-то письмо, пришлось ждать – несколько минут, если судить по бегу секундной стрелки на часах, стоящих тут же, на столе. Тяжелые, с малахитовым корпусом, они шли совершенно бесшумно.
В кабинете раздавались лишь дыхание и скрип пера по бумаге.
Наконец дядя закончил, отложил перо и оставил письмо высыхать. Он посмотрел на Флоренс – пристально, не улыбаясь, и сердце снова ушло вниз. Дядя будто бы смотрел не на племянницу, а на отчет поверенного о положении дел на рынке акций. Флоренс не выдержала и отвела взгляд на угол стола рядом с собой. Там лежала стопка газетных вырезок.
– Возьми, – велел дядюшка, и Флоренс повиновалась.
Это были скучные сводки из мира, о котором Флоренс знала, но редко задумывалась, – там приобретали компании, разорялись или богатели, получали или покупали титулы мужчины вроде самого лорда Силбера. Богатые и взрослые, иногда почти старые. Те, кого она не увидела бы в гостиных за вечерним чаем или в ложах театра, которые просматривались с ее места. И на прогулках в парках они тоже появлялись редко.
– Со стороны моей жены весьма любезно выводить тебя в свет, – сказал дядя.
– Я очень благодарна ей, сэр, – произнесла Флоренс тихо.
Газетная краска моментально сделала кончики пальцев серыми.
– Это превосходный опыт, необходимый каждой леди, и я поощряю его. Но стремление найти тебе жениха в этом кругу лишено смысла. Я сказал леди Кессиди об этом вчера.
Флоренс промолчала.
– Среди светских франтов мало толковых юношей, а среди тех, кого привечает моя жена, и того меньше. Развлечения, Флоренс, для тех, у кого есть на них право. – Он покачал головой. – Я не отдам тебя прожигателю жизни, как твой отец. Посмотри внимательнее. – Он указал на вырезки. – Это мои партнеры в делах, и некоторым нужна молодая красивая жена.
Значит, вот как, подумала Флоренс. Она попыталась вспомнить, о чем они говорили здесь в прошлый раз, при отце Сэмюэле. Тогда лорд Оливер пообещал сам выбрать ей мужа.
«До середины осени ты будешь помолвлена».
– Брак – это сделка, Флоренс, – сказал дядюшка и позвонил в колокольчик, чтобы вызвать горничную. – Я хочу, чтобы эта сделка была выгодна для нас всех. Ты обретешь опору в жизни, кто-то из этих достойнейших господ, – он кивнул на вырезки в ее руках, – найдет для своего дома хозяйку, а я не сомневаюсь, что ты будешь хорошей хозяйкой; твое образование и воспитание располагают к этому. А я укреплю свои связи и буду уверен, что потраченные на твое приданое средства не исчезнут без следа. У тебя есть время подумать, а я приглашу этих людей к нам.
Он отвлекся на минуту, чтобы отдать горничной распоряжения: что-то там насчет чая и успокоительного отвара в комнату юной мисс Флоренс.
Ей и правда на минуту сделалось дурно, а потом все происходящее показалось не ее жизнью, а сценой из книги. Чем-то нереальным, придуманным, а Флоренс лишь созерцала это со стороны, глубоко погрузившись в историю, написанную кем-то и изданную на бумаге.
Флоренс еще раз посмотрела на вырезки. На некоторых были портреты, правда, не дагеротипные снимки, а искусные гравюры. Лорд Монтгомери носил пенсне, которое терялось на его широком лице. У лорда Маккензи был острый, как булавка, взгляд: даже с бумаги он смотрел так, что Флоренс стало не по себе. Лорд Найтингейл, самый старый из всех, казался добрым дедушкой, волосы его были белыми, а морщины избороздили лоб и щеки.
Интересно, что стало с их женами? Или они прожили жизнь холостяками и вот сейчас, когда пришла пора думать о том, кому передать накопленные богатства, решили остепениться?
Дядя задавал Флоренс еще какие-то вопросы: о прогулках, театрах, о том, поладили ли они с Матильдой, – странная заинтересованность для того, кто прятал племянницу в пансионе и предпочитал оплачивать счета, не глядя ни на саму Флоренс, ни на медали и грамоты, полученные ею за учебу. Но Флоренс отвечала мягко и покорно, чтобы ненароком не вызвать в дядюшке приступ гнева.
Она была странно спокойна, двигалась как в полусне, пока шла до комнаты, – там ее ждали чайник, от которого поднимался ароматный пар, и блюдо с сэндвичами. Пахло валерианой, ветчиной и свежим хлебом. Дождавшись, пока горничная, сервировавшая чай, уйдет, Флоренс подошла к туалетному столику и нашла свои пилюли. И только потом, почувствовав, как туман в голове начал рассеиваться, села читать газетные вырезки.
Дядя все-таки предоставил ей выбор, пусть и ограничил его. Значит, Флоренс может попытаться сделать так, чтобы ее жизнь и судьба сложились наилучшим образом из возможных.
Все остальные варианты в этот миг почему-то исчезли из ее головы.
Ночью прошла гроза, так что утром в Саду Роз было мокро и пахло свежестью. И цветами. Ливень словно бы вымыл из города все его гадкие запахи, оставив воздух чистым, и сейчас Ронан с наслаждением дышал им. Когда еще удастся?
В Сад Роз могли попасть лишь приближенные королевской семьи. Сеньора Глория таковой была, а Ронан, приставленный к ней как наблюдатель от ловцов, получил некоторые привилегии. Или неудобства, как посмотреть. К примеру, он мог являться во дворец незваным в любое время, когда сеньора решит, что ей необходимо его присутствие. А оно требовалось пусть и не часто, но в ситуациях, в которых Ронан ощущал себя неловко.
К примеру, сегодня он пил чай с принцессой Элизабетой в мокром после ночной грозы саду.
– И зачем я вам сейчас нужен? – шепнул он, наклонившись к уху сеньоры Глории так близко, что кто-то из фрейлин наверняка счел их связь далеко не деловой.
– Не спрашивайте. – Глория прикрыла рот чашкой, делая вид, что пьет насыщенный, очень дорогой чай, в который добавляли ежевику, лепестки шиповника и какой-то особый, тоже дорогой сахар. – Но нужны.
Он усмехнулся и постарался получить от ситуации все, что мог.
Утренний чай был для принцессы традицией: дважды в неделю она собирала фрейлин в одном из садов, или в просторной гостиной с мраморными колоннами и расписанным облачками потолком, или у себя в будуаре, или еще где-то, где было достаточно красиво и безопасно, чтобы Ее Высочество и несколько прелестных дев могли несколько часов провести за поеданием бисквитов и болтовней. Мужчин на такие встречи пускали редко, так что Ронану, как заметил Эдвард, стоило быть благодарным за оказанную честь. Но если не считать прекрасной свежести и вкусного чая, Ронану скорее не нравилось все происходящее.