Мария Озера – Затемнённый (страница 2)

Парень улыбнулся шире, безумней. Его глаза расширились, он не смотрел на Штольца, он смотрел сквозь него, в никуда, но видел всё равно больше остальных.

– Она уже здесь.

В ангаре погас свет. Все звуки стихли. Даже сверчков и цикад за стенами не было слышно, будто кто-то сорвал рубильник реальности и погрузил в беспроглядную тьму.

Затем снова это прикосновение. Мягкое, холодное. Только Штольц ощутил его не кожей, а разумом, словно руками залезли в ящик с папками и перебирают каждую, чтобы найти что-то конкретное…

Грязь.

Сырая французская земля, липкая, тёмная, вонючая. Стон раненого справа. Чужой крик слева.

И он – Вольфган Штольц, младший обер-офицер немецкой армии посреди ноября 1918 года, всего каких-то тридцать два года от роду, но уставший до хруста в костях. Трое французов идут на него с штыками – один слева, два прямо. Он уже ранен, кровь заливает глаз, винтовка тяжелеет, сил не остается, ведь он только что положил двоих в рукопашную, до этого еще столько же.

Но он всё равно идёт вперёд.

– Scheiße…– прошипел он, стиснув зубы. Дерьмо.

Вольфган уже не нападал первым. Он скользил взглядом по фигурам врагов, ощущая, как каждая мышца тянется к действию, как старые травмы и новая усталость грызли тело изнутри. Он ждал момента – мгновения, когда один из противников ошибётся, выставит шею, откроет грудь – и тогда нож, его единственный союзник сейчас, сделает дело.

Первый солдат рванулся вперёд, и обер-офицер мгновенно наклонился, уворачиваясь, его движение было почти инстинктом, и нож вонзился точно в горло, блестящее лезвие прорезало жизнь, горячая кровь залепила ладонь. Второй, чуть проворнее, успел подскочить сбоку, и Волк почувствовал удар в спину, земля сорвалась из-под ног, грязь шлёпнулась на лицо, стучала по зубам. Он упал на колени, руки впились в холодную землю, вдыхая глинистый запах войны.

Третий уже поднял винтовку, прицелился, и время будто замедлилось.

Боль, разрезающая тебя напополам, лишающая шанса на жизнь. Воздух дерётся за место в лёгких. Мир сужается до точки. Сердце бьётся – один удар, второй… и всё.

Он слышит собственную кровь, текущую по шее. Слышит, как третий француз выдыхает после выстрела. Слышит, как грязь под ним хлюпает, словно затягивая.

– Вольфган…– голос ласкает слух, как до войны ласкал бы женский шёпот перед рассветом. —Ты держался дольше, чем любой смертный смог бы. Но этого мало.

Штольц пытается выдохнуть, но только выхватывает лишь дергающий хрип. Он не может пошевелиться, видимо, пуля задела нерв.

Онакасается его щёк холодными пальцами, как вода из горного источника, что сразу отрезвляет тебя, приводит в чувства.

– Я не позволю тебе умереть здесь, – шепчет голос. – Ты слишком упорно цепляешься за жизнь. Слишком яростно сражаешься.

Ушедшие от тела Вольфгана французы, думавшие, что тот мертв, внезапно обернулись. Один из них резко вздернул винтовку и направил прямиком в, оказавшуюся перед Вольфганом, девушку.

Она лениво обернулась, почувствовав направленное на себя дуло. Встретившись с ней глазами, француз неожиданно замер и упал, как марионетка с перерезанными нитями. Алая радужка, секунду назад голубых глаз превратила мозг солдата в кашу, лишив его воли к жизни. В этом последнем жесте и блеснула золотая брошка у нее на платье, напоминавшая солнце с двенадцатью лучами.

Оставшийся в живых француз, не теряя ни минуты, пустился прочь со всех ног, игнорируя втягивающую его сапоги грязь, и бросая товарища, заботясь о целостности своей жизни. Он не понял, что именнопроизошло, но он прочувствовал кожей, что, если он задержится здесь еще на мгновение, – будет лежать рядом.

Когда помех не осталось, дева снова посмотрела на Вольфгана.

– Дыши, воин. Я забираю тебя.

Губы её чуть тронула улыбка печальная, но прекрасная, почти святая.

– Ты станешь сильнее.

Она наклоняется ближе, так что её волосы касаются его лба, будто шёлк. Он попытался оттолкнуть её слабой рукой, да инстинкт солдата, последний рефлекс живого человека, но она только прошептала:

– Ergebe dich… ich gebe dir Leben zurück.

Подчинись… я верну тебе жизнь.

Её губы коснулись его шеи и мир порвался, как старая брезентовая палатка под шквалом.

Боль сменилась холодом.

Холод – тьмой.

Тьма – тягучим, липким светом, неясным и бесформенным.

Свет ударил по глазам, прожигая зрачки. Ангар тот же, но уже другой, как будто прошёл не миг, а целая вечность с отключения света.

Все тридцать сектантов стоят ровным строем с вытянутыми вперёд руками, протягивая их для наручников. Глаза пустые, а рты едва шепчут, складываясь в одно и то же слово:

– Матерь… сияния…

Кальтенбах сипло выдохнул:

– Что за херня… Волк, ты это видел?..

Но Волк услышал только далёкий звон в ушах. И будто шаги. Онабудто ходила по его черепу изнутри – лёгкие, уверенные, почти ласковые.

Ну конечно.

Кто же ещё.

Штольц рыкнул, встряхивая головой, как зверь, которого пытались взять на цепь.

– Вяжите их! – приказал он, голосом, от которого бетон бы треснул. – Живыми. Всех, блядь, живыми!

– Волк?.. – тихо спросил Хартман. – Ты… нормально?

Он даже не повернулся.

– Нормально я буду, когда пойму, кто лезет в мою ебучую голову.

И когда найду эту «матерь», – мысленно добавил он, смотря на парня-пророка, что стоял всё так же, улыбаясь.

– А если она правда пришла… – Штольц сделал шаг ближе, наклонился, его взгляд стал хищным, угрожающим. – То я ей горло перегрызу, если сунется.

Глава 2

Раздевалка встретила его запахом металла, моющих средств и усталых мужских тел. Штольц стянул бронежилет, кинул на скамью и начал было снимать перчатки, но замер.

На правой перчатке красовался длинный тонкий надрез. Почти ровный. Кто-то походу полоснул лезвием, а он даже не заметил. Аккуратно стянув её, он посмотрел на ладонь с разных сторон.

Перед глазами была чистая кожа. Ни царапины. Ни следа.

Даже того едва заметного розового шрама, что должен бы быть, если бы зажило слишком быстро.

Вздохнув, он провёл большим пальцем по линии, где должно было болеть, надавил, надеясь, что это вернёт воспоминания о произошедшем, но нет. Сука, как же он это ненавидел, это напоминание о том, что он давно не солдат из плоти и крови.

Вернее, из крови… но как будто не принадлежащей ему.

Он медленно прикрыл глаза и почувствовал жжение под рёбрами.

Голод.

Не человеческий, вроде «съел бы пять котлет», а глубокий, будто изнутри кто-то когтями проводит по желудку, по венам, по самим нервам. Голод, что делает зрение острее, слух – громче, мир – ярче, подключаясь к резервным силам ради охоты.

И это всё заставляет язык шершаво слушать каждый запах, особенно один – железный, горячий.

Кровь.

– Прекрасно, – зло выдохнул он себе под нос. – Ещё и это.

– Отлично поработали, завтра не опаздывай, – уходящий первым из раздевалки Тобиас Кальтенбах хлопнул его по плечу так, что у обычного человека точно бы хрустнула кость.

– Тебе врач нужен? – надев одну штанину джинс, пробурчал Бьорн Вирнер, уставившись на его руку. – У тебя перчатка разодрана, будто ты в мясорубку её сунул.

– Не ной, – отозвался Штольц, откидывая испорченную перчатку в корзину. – Просто порвалась.

– Ага, «просто», – фыркнул Эрих Гельднер, стоя у соседнего шкафчика и разминая спину. – Я видел, как по тебе этот хрен метнулся с самодельным клинком. Ты даже не дернулся, Волк. У нормального мужика был бы шов на полпредплечья.

Штольц бросил на него короткий, тяжёлый взгляд. Такой, от которого даже псы перестают лаять. Внимательность Гельднера всегда поражала Вольфа, даже пугала. Иногда ему казалось, что Эрих знает больше, чем говорит или пытается показать.