Мария Орлова – 50 оттенков чёрного (страница 8)

— Деточка, а проверь-ка пожалуйста, закрыл ли я долг. А то ведь старенький я, памяти нет, — и Петрович протянул ей свой паспорт. Девчушка потыкала в клавиатуру наманикюренным пальцем и сказала:

— Да, Иван Петрович, кредит Вы погасили. Можете быть спокойны.

— Дочушка, а напечатай мне справочку об этом, пожалуйста, — что сотрудница и сделала.

Дома Петрович спрятал справочку, и принялся думать, что же ему делать. Внезапно Карма выгнулся дугой и яростно зашипел на дверь. Выхватив из чемоданчика топорик, мужчина вышел на лестницу, там, двое плечистых уродов портили свежезакрашенную стену нехорошими надписями.

— Мужики, — прищурился Петрович, — а что это вы делает?

— Пшел вон, дед, — рявкнул на него чувак постарше, второй продолжал уродовать стену.

— Ребятки, а может, не стоит? Себе же дороже получится, — попытался он их усовестить.

— Дедок, шел бы ты туда, куда Макар телят не гонял. — Второй пачкун отвлекся от раскраски стены и посмотрел на дедушку.

— Из какой квартиры будешь, дедуля?

— А вот из этой, — бесхитростно показал Петрович. Мужчины переглянулись, и вместе с хозяином, проникли в квартиру, втащив его под руки.

— Так, так, так, старый козел, значит, должки отдавать не любим? А денежки брать любим, — протянул один из напавших. Петрович покачал головой:

— Ребятки, вы что-то путаете, я у вас ничего не брал. И вообще — первый раз вас вижу.

— Да что ты говоришь, наглая ты должницкая морда! — Накручивали себя парни, упиваясь своим чувством безнаказанности. Первый нарочито поиграл мускулами:

— А ты знаешь, ЧТО я могу сделать? Возьмем к примеру, твою милую кисаньку, — парень наклонился к животному и положил руку на его теплый бочок, Карма в недоумении приоткрыл один глаз и приподнял бровь. Парень продолжил:

— Сниму с него шкурку, задублю и подарю своей жене в виде муфточки, — кот открыл второй глаз, а наглая рука начесывала уже его шею, — а из лапок, дедуля, сделаю амулеты, и продам. Ну а хвост оставлю себе в качестве трофея, — в подтверждение своих слов парнишка легонько сжал вышеназванную часть тела кота в кулаке. Кот заорал так, как не орал при лишении своих причиндалов, и кинулся на обидчика, вцепившись ему когтями всех четырех лап чуть пониже ключиц, а затем медленно съехал по телу парня, старательно прочерчивая борозды когтями. Напавший на кота заорал еще громче и неожиданно заплакал от боли. Второй мужчина стоял столбом, не обращая внимания на действия должника, а зря — тот вытащил из чемоданчика сантехнический тросик и неторопливо его разматывал. Увидев жуткие раны на теле своего напарника, амбал бросился бежать, но не тут-то было — ловко брошенный трос оплел его ноги и мужчина с размаху приложился головой об пол.

— А теперь, внучата, внятно объясняем, кто вы и что вы у меня делаете?

— «Бабкинахаляву.ком» — простонал первый, скорчиваясь от дикой боли в порезах.

— Аааа, ребятушки. Так что же вы сразу не сказали — у меня и справочка есть, что долгов-то у меня и нету, — Петрович вынес свою заветную папку и сунул бумажку под нос раненого. Тот сквозь слезы рассмотрел все реквизиты, и понял, что они очень сильно ошиблись.

— Простите нас, Иван Петрович, — распустил сопли первый.

— Нет уж, ребятушки. Свои ошибки надо смывать…

К ужасу своему раненый почувствовал, что в паховой области ему становится тепло, и он понял, что намочил штаны.

— Ай-я-яй, дружочек, такой большой, а в штанишки писаешь? Карма, посторожи-ка второго, пока мы с внучком решаем проблемки небольшие.

Петрович щедро залил раны пострадавшего перекисью водорода, от чего мальчик стонал и плакал, затем перевязал, и всучил ему емкость с краской.

— А теперь, внучек, ползи-ка на лестницу, и закрашивай ваше художество.

— А если..? — заикнулся тот.

— Кота спущу, — пообещал Петрович, и коллектор понял, что так и будет.

Спустя полчаса стены парадной сверкали новой краской, коллекторы, поддерживая друг друга под локоток, медленно уползали от парадной Петровича, а тот наблюдал за ними в окно и медленно поглаживал кота, приговаривая:

— Долг, конечно, платежом красен, а испоганенная парадная — коллекторами. — Кот подставлял свою голову под руку любимого хозяина и утвердительно урчал.

Оттенок двенадцатый — цвет куриного бульона

Ранним утром Петрович проснулся, как всегда, вроде бы, по будильнику, но будильник не работал, и он проснулся с ненавистью к этой механической штуковине. Он помнил, что ещё год назад будильник был поставлен на восемь утра, а сегодня эта фигня его подвела и промолчала, проигнорировав позыв Петровича к работе — на многострадальном будильнике стрелки показывали полдень.

Наш любимый сантехник потянулся и почувствовал ломоту в каждой клеточке своего тельца, не то чтобы тщедушного, но и на Халка Хогана он сегодня тоже не тянул.

Гулко покашляв и оставив мокроту на подушке, Петрович многозначительно протянул сиплым басом:

— Сегодня ваши унитазы останутся без моего присутствия.

Повернувшись на другой бок, он радостно захрапел.

Анна Сергеевна, как обычно, с шести утра профилактически обзванивала своих, не всегда уж и трезвых, подчинённых. Напротив Петровича в её журнале уже давно стоял прочерк: она знала, что эта старая общипанная сова может появиться в любой момент и спасти весь участок, причём как он это делал — Аннушка не знала.

Позвонив ему всего лишь около ста пятидесяти раз, Аннушка поняла, что настаивать не стоит, и бросила эту дурную затею, пытаясь вызвать сантехников менее ответственных, но более трезвых. Кое-как заткнув дыры, Аннушка решила выпить чаю, но что-то свербило в её огромной душе. Обычно после ста звонков её главный сантехник всегда поднимал трубку своего допотопного телефона, даже будучи в подпитии и не могущий связать пары слов. И тут в душе бригадира что-то шелохнулось. Яркое воображение неудовлетворённой дамы нарисовало ей картину Петровича, прикованного к стене «хрущёвки», и печень его клевала размалёванная под орла тощенькая бабень.

Словно почувствовав физическую боль, сердце Аннушки готово было выпрыгнуть из её мощных грудей, и руководительница поняла, что подчинённого пора выручать.

«А вдруг он помер? — думала Анна. — Или, что ещё хуже — халтурит на соседнем участке? Такой измены я точно не прощу!»

И с этими мыслями полуторацентнерная руководительница ЖЭКа вздохнула, от чего нежно всколыхнулись все растения в округе и, на всякий случай, вернулись в состояние почек, а стол перед ней слегка вошёл в стену; Аннушка вскочила, схватила свою сумочку, в которую спокойно поместился бы «Тополь-М» и, как минимум, сам Петрович, к которому она, таки, не очень ровно дышала, и выбежала из своего кабинета, направив стопы в сторону дома Петровича.

Тем временем наш герой ворочался на своей продавленной тахте, которая помнила ещё нашествие Мамая; словно что-то почуяв, Петрович вскочил — так хреново его организму не было даже тогда, когда он выпил пару бутылок «палёнушки».

Петрович скакнул к холодильнику. Старый, добрый «ЗИЛ» никогда его ещё не подводил; резко открыв дверь, Петрович осоловевшим и больным взглядом оглядел нутро своего механического друга. На первой полке стояли «мерзавчики», перемежаясь с бутылками настойки боярышника; зная, что на данный момент это не лекарство, Петрович поднял взгляд немного выше — там стояли бутылки с рассолом, кои были закатаны им же этим летом, но и этот натюрморт не заставил пошевелиться ни единую мышцу в его организме. Подняв взгляд ещё немного выше и увидев в морозилке синюю, скорее всего павшую своей смертью курицу, мозг Петровича стал отчаянно дёргать за все нервные окончания, требуя сварить из неё бульон. В этот момент дверь квартиры несчастного сантехника слетела с петель и проём заполнило странно-любимое очертание.

Быстро пересекая коридор и сграбастав мощной лапищей, Аннушка ощупывала своего незаменимого работника даже в тех местах, которые к работе имели мало отношения…

Пискнув от возмущения, Петрович отрубился, но, придя в себя, наш герой увидел себя лежащим на своей тахте, а рядом стояла его работодательница, в латаном и застиранном сарафане, который валялся у Петровича на антресолях не один десяток лет; она держала в руках кастрюльку, от которой поднимался непередаваемый запах, от чего у Петровича защипало в носу, и слёзные протоки почему-то заработали.

— Аннушка, — залепетал Петрович, — я это… Захворал, по-моему.

Дальше язык отказался работать, и в качестве компенсации Петрович бешено завращал глазами.

— Вижу, милый, вижу, дорогой мой, — прошептала фигура в сарафане и, дабы найти общий язык с собеседником, также попыталась вращать глазами, при этом вливая в нашего героя парящий бульон.

— Ванечка, Ванюша, — шептала Аннушка (или это казалось Петровичу), пытаясь приладить воронку ко рту болящего и вливая по капле животворящий бульон, глядя плотоядно на съёживающееся тельце.

— Кушай, наша радость, кушай, наше солнышко, — лепетала умиляющаяся Аннушка, вынимающая кости из кастрюльки, которые могли попасть в воронку, и перемалывающая их во все свои зубные ряды, как у акулы (по крайней мере, так казалось Петровичу). Убедившись, что подчинённый съел весь бульон, Аннушка заботливо подоткнула под тушку одеялко, не забыв завязать его сзади на узелок. Глядя с любовью на своего работника и чувствуя что-то большее, чем отношение работодатель — работник (возможно, что-то близкое к материнскому инстинкту), Аннушка, пуская скупую слезу, ткнула бедолагу кулаком, пролепетав: