Мария Мирошник – Дьявол в отражении: выпускницы Смольного института (страница 28)

В ушах зашумела кровь, пальцы похолодели, а сердце на мгновение перестало биться. Я знала лишь одного человека с такими инициалами.

– Откуда это у тебя? – стараясь справиться с внутренней дрожью, спросила я.

Девчушка довольно заулыбалась.

– Палашка принесла. Она для этого в лес за экипажем убегала. Оказалось, молодой граф подозревал, что мадам его не пустит на порог и подговорил нашу дурёху ему помочь в случае чего. Потом эта делась куда-то. Подозреваю, за новым посланием понеслася.

Шум в ушах постепенно стихал. Пальцы продолжали подрагивать. Эжен не смог попасть ко мне домой, но нашёл способ передать весточку. Сердце против воли забилось быстрее. Немедля больше ни минуты, я сломала печать и развернула послание.

В центре листа аккуратным каллиграфическим подчерком была выведена строка:

«Дорогая Анна Павловна!».

Дыхание перехватило. Официальное обращение, как в письме, дошедшем до Смольного. В груди неприятно кольнуло. Сама не осознавая этого, я надеялась, что наша случайная встреча во время грозы смогла растопить лёд, возникший за двенадцать лет, проведённых порознь.

Не успела я расстроиться, как внимание привлекла вторая строка:

«Нюта. Непокорная дикая Лесавка…».

Сердце замерло, но через мгновение забилось с утроенной силой. Лёд начал плавиться, мне не показалось!

Не тратя больше время на размышления, я принялась читать. Взахлёб. Смакуя каждое слово и петельку над прописными буквами. Подчерк этого человека мог свести в могилу и воскресить одновременно: мелкий, больше похожий на ряд неоднородных бисеринок, нанизанных на проволоку, он завлекал, заставляя разглядывать все символы поочерёдно. Не сдержавшись, я провела пальцем по строкам, представляя, как Эжен выводит их, склонившись над пером.

«Признаться честно, я не ожидал увидеть тебя так скоро, после возвращения. Но это ни в коем разе не уменьшает моей радости от встречи с тобой! Тем не менее я растерян.

Пока не могу ответить, с какой целью я пишу это письмо, но одно знаю точно: моя душа требует встречи с тобой. Боюсь, что даже тогда эта жажда не угаснет, а станет только расти, как пламя, вскармливаемое сухими брёвнами, но я обязан попробовать.

Александра Егоровна, как я и предполагал, не одобрила моё желание увидеться с тобой. Признаться, я ожидал такого исхода, ведь в год твоего отъезда, отношения между матушкой и твоей тётушкой испортились. Но я не мог предположить, что реакция будет настолько бурной.

Несмотря на это, Нюта, я прошу тебя сжалиться надо мной! Приложу все усилия, чтобы наша встреча осталась в тайне от твоей семьи, но, если всё вскроется, обязуюсь взять вину на себя.

Если ты согласна, приходи к мостику на вашем пруду завтра в полночь. Я, в любом случае, буду ждать тебя там.

Искренне Ваш, Эжен».

Пальцы мелко подрагивали, когда я опустила прочитанное письмо. В нескольких шагах подле меня Васька буквально подпрыгивала от нетерпения.

– Ты сказала, что Палашка куда-то делась, – припомнила я. – Что ты имела в виду?

– Эта кобылица, чёрт бы её побрал за такую силу, принеслася из лесу, письмо мне всучила и строго наказала сударыне, вам то бишь, передать! Ещё и по шее надавала, чтобы точно ничего не забыла! А затем унеслася обратно в лес. С самого ужина её не видели.

Помощница обиженно надула губы и неосознанно потёрла покрасневшее плечо. Но тотчас её обида превратилась во что-то иное.

– Граф в вас влюблён? Вы поженитесь?!

Глаза девчушки загорелись восторженным огнём. Я боялась представить, какие слухи она способна распустить, дай только повод. А потому строго заверила:

– Нет, граф Бакиев лишь выразил своё почтение. Он узнал, что я вернулась в имение. Более здесь ничего нет.

Вася недоверчиво поджала губы и вгляделась мне в лицо. Не найдя на нём ничего подозрительного, она успокоилась и принялась собирать инструменты для рисования, приговаривая о том, какой красивый пейзаж у меня вышел. Отвернувшись от помощницы, я быстро сложила письмо обратно в конверт, согнула несколько раз и спрятала послание под лиф корсета. Бумага приятно соприкоснулась с кожей над сердцем, а строки, казалось, согревали Саму душу.

Глава №27. Новый наряд и новая роль

Утро началось позже обычного. Как оказалось, тётушка взяла экипаж и уехала к чете Шепелёвских под предлогом дружеского чаепития. Я же воспользовалась возможностью и выспалась вдоволь.

Настроение было прекрасным. Стоило мадам покинуть поместье, как все жильцы вздохнули с облегчением. Я неспеша выбрала платье и попросила Марфу помочь с волосами. Оказалось, девушка долгое время работала служанкой при тётушке, потому научилась создавать нехитрые причёски. Для балов и званых вечеров, конечно, всё ещё приходилось звать мастериц из города, но для ежедневной рутины подходило в самый раз.

Закончив, крестьянка молча откланялась и удалилась. Складывалось впечатление, что девушка всё ещё побаивалась меня. Следом за ней в спальне появилась Василиса.

– Сударыня, почту привезли!

Крестьянка положила несколько конвертов на туалетный столик передо мной. Я же, не глядя на имена адресантов, отодвинула письма чуть дальше, твёрдо решив сначала привести себя в порядок.

– Спасибо, Вася. Прошу, помоги мне с платьем. И собери сумку для живописи.

Я указала на светло-голубое платье на кровати, которое с таким трудом выбрала. Оно было удобным: мягкая плотная ткань укутывала тело, словно покрывало, а широкий корсет равномерно распределял давление по всему торсу.

Сегодняшний день я планировала провести на свежем воздухе: выполнить утреннюю зарядку в саду, прогуляться около пруда, сделать парочку эскизов на пленэре или даже взять коляску и ещё раз осмотреть здешние красоты. Погода явно благоволила моим желаниям, тёплым ветерком раздувая кружевные занавески из-под тяжёлой портьеры.

Я радостно наносила эфирное масло апельсина и мяты, подаренное Ольгой Петровной, на ключицы и виски, когда заметила, что Вася не решается подойти к платью. Она так и осталась стоять посреди комнаты, будто статуя, глядя на меня с… жалостью?

– Сударыня, не хочу вас расстраивать, но вам подготовлено другое платье. Александра Егоровна отдала распоряжение ещё вчера.

Всё моё вдохновение словно рукой сняло. Где-то глубоко внутри я понимала, что одним платьем тут не ограничится.

– Зачем?

– На сегодня запланировано чаепитие. Барыня как раз поехала с утренним визитом, чтобы напомнить гостям о приглашении.

Ветер перестал казаться тёплым. Любимое платье покоилось на кровати, словно шкура убитого животного: распластавшись, лишившись души и внутреннего огня. Высокая причёска больше не казалась такой прекрасной и воздушной. Шпильки будто разом воткнулись в кожу головы.

Мне нужно было собраться с мыслями.

Но вместо этого я махнула Василисе, ожидая, когда же она принесёт злополучное платье, выбранное тётушкой. В конце концов, всё может быть не так плохо, верно?

Мои надежды не оправдались. Помощница внесла в комнату наряд, по откровенности напоминавший тот, в котором я была в гостях у Шепелёвских. Тончайший слой кремового муслина, нежно-зелёные ленты и кружева цвета топлёного молока. Это платье могло превратить свою обладательницу в украшение вечера, привлечь десятки восхищённых мужских взглядов и столько же – завистливых женских. Но почему-то сейчас мне меньше всего хотело быть центром внимания. Куда больше манили кисти и домашняя библиотека.

Правда плюсы всё-таки нашлись: в отличие от последнего приёма, сегодняшнее мероприятие будет проходить в доме у тётушки, а значит, ехать никуда не нужно. Да и я в любой момент смогу подняться к себе в комнату, сославшись на слабое здоровье.

Ещё одним положительным штрихом оказался изумрудный гарнитур, одолженный тётушкой на сегодняшний приём. Я с огромным удовольствием примерила аккуратные серёжки с зелёными камнями и в таком же стиле колье. Украшения красиво оттеняли глаза и перекликались с лентами на платье.

Вася помогла справиться с нарядом и ушла за завтраком. Я же распечатала первое письмо, которым оказалась весточка от отца.

Последний раз батюшка писал мне за несколько месяцев до выпускного бала. В глаза бросился незнакомый, чересчур угловатый почерк, явно не принадлежавший моему родителю. Испугавшись, что это может быть письмо от лечащего доктора, я принялась с жадностью вчитываться.

«Моя дорогая дочь!».

Внутри кольнуло. Папа всегда называл меня «дочкой», а перед этим добавлял ласковое слово, вроде «неповторимая» или «единственная». Сейчас же всё было слишком официально. На всякий случай, я перевернула конверт и сломанную печать – вместо привычной, чуть витиеватой буквы «В» внутри контура лютика, на сургуче застыла абсолютно безвкусная круговая надпись «Дынский». Я несколько раз провела по ней пальцем, но ошибки быть не могло. Происходило что-то не то.

«К огромному сожалению, вынужден сообщить, что моё здоровье такое же шаткое, как и пару недель назад. Доктор возлагает надежды на летний воздух и мази для растирания, привезённые из города, но я не замечаю от них пользы. Меня мучает сильный кашель, а грудь по-прежнему болит. Я борюсь с болезнью, но забрать тебя сейчас будет верхом безрассудства и эгоизма по отношению к тебе.

Прошу тебя задержаться у моей любимой сестрицы чуть дольше запланированного. Уверен, через пару месяцев я смогу побороть все симптомы и самолично забрать тебя.