Мария Марцева – Карьер (страница 2)

«Понятно», — подумал Игорь и пошёл дальше.

На месте старого продмага теперь был новый магазин — яркая вывеска, тонированные окна. У входа курили двое парней в кожанках — крепкие, довольные жизнью. Они проводили Игоря тяжёлым, оценивающим взглядом, как будто прикидывали, кто он такой и зачем здесь. Он прошёл мимо, не замедляя шага и не глядя в сторону, но всё равно отметил их: лица, рост, манеру стоять.

— Смотри, новенький, — негромко сказали у него за спиной.

— Да какой-то приезжий. С мешком.

Игорь не обернулся.

Он вышел на центральную площадь. Здесь стоял бетонный камнерез — символ города, прежняя гордость. Игорь помнил, как возле него фотографировались на выпускном. Теперь памятник облез, у него была отбита рука, а у постамента валялись пустые бутылки. Город, похоже, и сам уже не помнил, чем когда-то гордился.

Из открытого окна донеслась музыка — та самая песня, которая играла у них на выпускном. На миг Игоря накрыло воспоминание: смех, жара в актовом зале, Марина в светлом платье. Но песня резко оборвалась, и вместо неё зазвучал голос диктора:

— …в районе сохраняется сложная обстановка…

И всё сразу исчезло.

У водяной колонки стояли две женщины с вёдрами и тихо переговаривались. Проходя мимо, Игорь поневоле услышал несколько фраз.

— …опять забрали, говорят. Ночью.

— Тише ты. Молчи лучше.

— А у Завьяловых совсем беда, слышала? Виктора-то…

Игорь застыл. Родная фамилия ударила, как кулаком в грудь. Он повернул голову. Женщины сразу замолчали, заметив его, поджали губы и склонились над вёдрами, загремев цинком.

— Простите, — Игорь шагнул к ним. — Вы сейчас про Завьяловых говорили? Что случилось?

Та, что постарше, посмотрела на него внимательно, с настороженностью.

— Ничего, сынок. Не наше это дело. И не твоё. Иди своей дорогой.

Они подхватили вёдра и быстро ушли, расплёскивая воду на пыльную землю. Игорь смотрел им вслед и чувствовал, как внутри всё сильнее натягивается.

В просвете между домами был виден карьер и завод. Игорь остановился и всмотрелся. Трубы почти не дымили. Техника стояла. По территории двигались редкие люди — вяло, без жизни. Предприятие, вокруг которого когда-то вырос весь город, теперь работало через силу, будто доживало последние дни.

Игорь стоял и смотрел, и картина складывалась всё яснее. Плохо было не одной семье. Плохо было всему городу. От завода до водяной колонки, от заколоченного магазина до новой машины за свежим забором.

Он свернул на свою улицу. Ноги сами вели его — помнили каждую яму, каждый поворот. Но всё вокруг казалось меньше, беднее и хуже, чем сохранилось в памяти. Заборы покосились, крыши сараев просели. Будто время здесь шло не вперёд, а вниз.

У знакомой калитки он остановился.

Дерево было всё то же — серое, щербатое, с облупившейся краской. Игорь положил ладонь на калитку и постоял, переводя дыхание. Сердце билось сильнее, чем бывало перед боевым выходом.

За этим забором были мать, брат, дом. Всё, что он оставил когда-то.

И ещё — что-то другое. То, о чём в городе говорили шёпотом и при чужих замолкали. То, что ощущалось в воздухе сильнее, чем каменная пыль.

Игорь толкнул калитку.

Глава 3. Дом

Калитка скрипнула точно так же, как в детстве, — тонко, протяжно, словно живая. Игорь вошёл во двор и остановился.

Двор показался ему меньше, чем он помнил. Сарай перекосился, бочка под водостоком прохудилась, грядки заросли лебедой почти по пояс. Между столбами на верёвке сушилось застиранное бельё — простыни, пара рубах, всё серое от жёсткой воды. Вроде бы всё знакомое, а в то же время — будто уже не своё.

Сердце билось тяжело и гулко.

В кухонном окне мелькнуло бледное лицо. Мать. Игорь увидел, как она замерла, прижав ладонь ко рту, как отшатнулась назад, не веря своим глазам. Потом лицо исчезло, и за дверью послышались торопливые, сбивчивые шаги.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Антонина Павловна. Игорь не сразу её узнал. Мать сильно сдала: высохла, ссутулилась, вся поседела. На плечах старый платок, лицо осунулось, и на нём лежала та особая серость, которую он не раз видел в госпиталях, — след болезни. Она держалась за косяк, будто без опоры не устоит.

— Игорёша... — едва слышно выговорила она.

— Я, мам.

Она качнулась к нему, и он сразу шагнул навстречу, подхватил её. Мать прижалась к нему, и он почувствовал, какая она стала лёгкая и хрупкая — будто сломается, если обнять чуть крепче. Она плакала, гладила его по спине, по плечам, по затылку, словно всё ещё не могла поверить, что он и правда здесь.

— Живой... приехал... — повторяла она сквозь слёзы. — А я уж и не надеялась.

— Тише, мам. Всё, я приехал. Я дома.

Он стоял, боясь сжать её сильнее, и сам с трудом проглатывал ком в горле. Запах родного дома — печка, хлеб, лекарства — ударил по памяти сильнее любых слов.

— Да что ж мы на пороге стоим, заходи скорее, — спохватилась мать, вытирая глаза краем платка. — Холодно же. Заходи.

Они вошли в дом.

Игорь оглядел комнату. Всё вроде бы было на своих местах: тот же половик у двери, та же иконка в углу, старые выцветшие фотографии на стене — он мальчишкой, Виктор в армии, мать с отчимом ещё молодые. Но всё как-то поблёкло, обветшало, пропахло валерьянкой и мазями. На столе рядом с хлебницей стояли пузырьки, упаковки таблеток, мятые рецепты. Дом будто болел вместе с хозяйкой.

— Садись, садись. Сейчас чайник поставлю. Голодный с дороги, наверное.

Мать засуетилась, заходила от печи к столу, не зная, за что хвататься. То брала его за руку, то отпускала, то искала чашки, то роняла ложку и поднимала её.

— Да не суетись ты, мам. Сядь лучше рядом.

— Сейчас, сейчас... Погоди. Вот хлеб свежий...

Она поставила перед ним тарелку. Радость в её глазах была настоящая, живая. Но за ней Игорь сразу увидел другое — тревогу, которую она пыталась спрятать за хлопотами и поспешной улыбкой.

Он ещё раз посмотрел на стол и вдруг заметил пустой стул у окна. На сиденье лежали сложенная газета и старые очки в погнутой оправе. Стул отчима.

— Мам... а где?.. — Он не договорил.

Антонина Павловна замерла с чашкой в руке и отвернулась к печи.

— Нет больше Степана Игнатьича, сынок, — тихо сказала она. — Прошлой зимой умер. Сердце. Слёг и уже не поднялся.

В доме повисла тяжёлая тишина. Игорь смотрел на пустой стул, на очки, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Отчим вырастил его, заменил ему отца. И не дождался.

— Похоронили рядом с дедом, — добавила мать. — Сходим потом. Там прибрано.

— Сходим, — машинально повторил Игорь.

Помолчав, он спросил осторожно:

— Как вы тут живёте? На карьере что? Виктор на смене?

— На смене, на смене. К вечеру придёт. — Мать подвинула к нему сахарницу. — Живём... как все. Ты ешь.

— А работа есть? Платят?

— Платят понемногу. — Она опустила глаза и стала разглаживать складку на скатерти. — Ты ешь, а то остынет.

— Мам.

— Что?

— Я же вижу. Я уже не мальчишка.

Антонина Павловна на секунду подняла на него глаза и сразу отвела. Каждый раз, когда разговор подбирался к чему-то важному, она будто закрывалась и переводила всё на еду, дорогу, пустяки.

— Долго добирался? — спросила она. — Говорят, автобус теперь только до моста идёт.

— До моста. Дальше пешком.