Мария Марцева – Карьер (страница 17)

Формально каждый оставался сам по себе. Но теперь они оба знали: в этом задавленном, продажном городе есть ещё один человек, который не продался. Который тоже держит свой одинокий рубеж. И это знание стоило очень дорого.

— Ладно, — Громов оттолкнулся от стены и снова глянул в сторону выхода. — Засиделись. Не надо нам долго торчать вместе. — Он шагнул мимо Игоря, потом на секунду остановился, не оборачиваясь. — Береги себя, Завьялов. И своих береги. Сейчас у тебя кроме них ничего нет.

Он ушёл — крепкий, немного ссутуленный, одинокий — и быстро растворился в сумерках проулка.

Игорь ещё немного постоял у холодной стены. Закуривать не стал — нечего было светить огоньком в темноте и выдавать своё место. Он думал.

На сердце тяжело легла ясность. Последняя надежда, в которой он, может быть, и сам себе не до конца признавался, — что Севера можно будет сломать по закону, через жалобы, суды, заявления, бумаги, — теперь окончательно рухнула. Всё упиралось в глухую, намертво выстроенную стену продажной милиции. Писать заявления бесполезно. Идти в суд бесполезно. Любая правда здесь исчезала по дороге, как те самые пропавшие бумаги.

Ждать помощи было неоткуда. Ни от власти, ни от закона, ни от кого сверху. Значит, спасать город придётся самим. Своими руками. Теми самыми навыками, за которые он когда-то платил кровью.

И мысли его, как и в другие бессонные ночи, снова вернулись к одному и тому же. К людям, которые не подведут в бою. К тем, с кем он прошёл огонь. К тем, кому ничего не нужно объяснять. К фронтовым братьям, проверенным не словами, а кровью.

Игорь оттолкнулся от стены и пошёл домой. В голове у него больше не было сомнений — только холодный, ясный расчёт.

Глава 23. Старый блиндаж

Игорь вышел из дома ещё затемно, когда серый рассвет только начинал проступать сквозь пыльную мглу над крышами. Мать и брата будить не стал — просто накинул куртку, сунул в карман горбушку хлеба и тихо прикрыл за собой калитку. После разговора с Громовым голова у него была тяжёлая от всего, что он узнал. Продажная милиция. Долги, которыми Север опутал полгорода. Страх в глазах матери, в потупленных взглядах соседей. Дома, под чужим наблюдением, ему было ни вздохнуть спокойно, ни собраться с мыслями.

Он хорошо знал это состояние. Перед серьёзным делом ему всегда нужно было побыть одному. Так было ещё на войне: перед выходом за линию он обязательно находил место, где можно остаться наедине с собой и привести мысли в порядок. И теперь ноги сами понесли его за окраину — туда, где когда-то из мальчишки начали делать бойца.

Город ещё спал. Игорь шёл просёлочной дорогой через тайгу и по привычке проверял, нет ли за ним хвоста: то сворачивал в сторону, то останавливался и прислушивался, не идёт ли кто следом. Но вокруг было тихо. С каждым шагом, уводившим его дальше от Гранитного, становилось легче. Тайга принимала его как своего. В воздухе пахло хвоей, сырой землёй, прелыми листьями и грибами. Под ногами мягко похрустывала опавшая хвоя.

Когда он добрался до старого полигона, его встретило запустение. Ржавые мишени стояли вкривь и вкось, окопы заросли травой почти по пояс, брустверы осели и обвалились. У дальнего края догнивал остов разбитой техники — без колёс, без стёкол, весь рыжий от ржавчины. Государство бросило этот полигон так же, как бросило и сам город. Он больше никому не был нужен.

Игорь медленно пошёл вдоль старых позиций. Каждый бугор, каждая воронка отзывались в нём памятью. Здесь их гоняли по-пластунски, и сержант орал, что они ползают, как беременные коровы. Вот тут он впервые разбирал учебную мину, и у него так дрожали руки, что инструктор не выдержал, отобрал её и сунул обратно.

— Здесь меня и сделали, — сказал он вслух, сам не зная, кому именно. — Научили выживать. Читать местность. Не бояться.

Он нашёл то место, ради которого пришёл, — осевший, почти занесённый землёй блиндаж. Один угол бревенчатого наката провалился, но внутрь ещё можно было спуститься. Игорь нагнулся и шагнул в сырой полумрак. Пахло землёй, сыростью и плесенью. Он провёл ладонью по бревну, по доскам нар, по закопчённой стене. Пальцы наткнулись на старые зарубки — кто-то когда-то вырезал ножом инициалы. Свои. Тех, с кем всё начиналось.

Игорь сел на край нар. В тесном земляном полумраке прошлое сразу подступило к нему вплотную.

— Совсем зелёный был, — пробормотал он. — Глаза горели. Думал: отслужу, вернусь домой героем.

Он невесело усмехнулся. Вернулся. Через семь лет. С цепким взглядом, с привычкой просчитывать ходы и запоминать выходы, с тем, что приходило к нему по ночам и будило в холодном поту. Здесь, в одиночестве, он наконец позволил себе посмотреть на всё честно. Без прикрас. Что приобрёл. Что потерял. Какой ценой научился убивать и выживать.

— Дорого, — тихо сказал он. — Слишком дорого.

И сразу пришли лица. Серёга-сапёр, которого он не успел вытащить. Молодой связист, погибший в первый же выход. Потом другие — один за другим. Те, кто остался лежать в чужой земле и уже никогда не вернётся.

— Ну что, мужики, — сказал Игорь, глядя в тёмный угол, и голос его чуть дрогнул. — Вот и вернулся я домой. А дома — то же самое. Та же война. Только без формы. И давят уже своих.

Он замолчал, будто и правда ждал ответа. В блиндаже стояла плотная, тяжёлая тишина.

— Вы ведь домой рвались, — продолжил он уже глуше. — Все рвались. К матерям, к жёнам. А дома вот такое. Ради чего тогда всё было? Чтобы и здесь люди боялись голову поднять?

Тени погибших не укоряли его. Они будто просто стояли рядом, молча. И от этого молчания внутри у него что-то крепло, собиралось в твёрдость.

А потом начался самый тяжёлый разговор — с самим собой.

— А имею ли я право? — спросил Игорь у пустого блиндажа. — Тащить в это других. Брата. Мужиков с завода. У них семьи, дети. Если полезу один — меня просто сомнут. Если полезем толпой — половину перебьют.

Он сжал кулаки, упёрся локтями в колени.

— И сам я не превращусь в такого же, как Север? Если начну — где остановлюсь? Может, это не правда во мне говорит, а гордыня?

Он не искал себе оправданий. Ему нужен был честный ответ. И ответ приходил медленно, тяжело, будто поднимался из самой земли.

— Уйти — значит предать, — сказал он наконец. — И их, — он кивнул в угол, к памяти о погибших, — и мать, и Марину. И всех, кто ещё жив. Потом буду жить и знать, что струсил. Нет. Это хуже пули.

Чтобы перестать ходить по кругу в мыслях, он заставил работать руки. Поднялся, выбрался наружу и пошёл обходить полигон. По старой привычке осматривал позиции: где что обвалилось, где ещё может пригодиться укрытие. Прикидывал, что можно использовать из брошенного железа. Вспоминал, где раньше были тайники, как устроены подходы, откуда просматривается дорога. Тело само включало старую выучку сапёра-разведчика, и вместе с работой постепенно прояснялась голова.

К полудню в нём уже окрепло спокойное, твёрдое понимание. Холодный таёжный воздух словно выветрил из груди ту тяжесть, с которой он пришёл сюда утром.

— Один не справлюсь, — сказал он, остановившись посреди заросшего плаца. — Это ясно. Толпой тоже нельзя — толпу просто перебьют. Значит, нужна небольшая группа. Свои. Те, кто умеет.

Он начал перебирать в памяти лица. Уже не погибших — живых. Тех, с кем прошёл через огонь. Тех, кому ничего не надо объяснять. Кто прикроет спину и поймёт всё без слов.

— Татарин, — проговорил он, и на лице у него мелькнула тень тепла. — Лекарь. Связист.

К закату он в последний раз выбрался из блиндажа и остановился, глядя на полигон, тонущий в сумерках. Всё было тем же самым: ржавые мишени, осевшие окопы, разбитая техника. Но сам он уже был другим. Утром пришёл сюда измотанным и растерянным, а уходил собранным и твёрдым. Будто снова нашёл в себе того прежнего бойца, который знает, что делать.

Тайга и память сделали своё дело.

Игорь поправил воротник, в последний раз посмотрел на тёмный провал блиндажа и коротко сказал:

— Спасибо.

После этого он повернул обратно к городу.

В голове уже складывался первый конкретный шаг. Нужно было подать знак тем, кто поймёт и откликнется.

Глава 24. Письмо Татарину

Игорь вернулся с полигона уже в сумерках. На кухне горел свет — мать ждала его, грела чайник. От ужина он отказался, сославшись на усталость, немного посидел с ней для вида и ушёл к себе. Долго лежал в темноте, слушая, как тикают часы, как ворочается за стеной Виктор, как кашляет мать. А под утро, когда за окном только-только начало сереть, встал, оделся и сел за стол у окна.

В доме все ещё спали. Игорь достал из ящика чистый лист — желтоватый, в линейку, вырванный из старой школьной тетради. Нашёл шариковую ручку, проверил, пишет ли, черкнул пару линий на углу газеты. За окном тянулся серый, припорошённый пылью рассвет. На улице было тихо — ни машин, ни голосов. Самое время.

Он уже точно знал: один он этот город не вытянет. Это стало ясно ещё там, в блиндаже. Нужны были свои — люди, которым не надо ничего объяснять. И первым, кого он вспомнил, был Руслан. Татарин. Пулемётчик, крепкий, спокойный, с тяжёлым внимательным взглядом. Они вместе прошли через многое, и Татарин ни разу не дрогнул, не бросил, не отступил. Если кто и поймёт всё без лишних слов, так это он.