Мария Марцева – Карьер (страница 16)

— Учту.

Капитан уже повернулся, чтобы уйти, но потом остановился и, будто, между прочим, бросил через плечо:

— Если вдруг... станет интересно. По какому-нибудь делу. Отдел знаешь где. Спросишь Громова.

— Знаю, — ответил Игорь.

Никто ничего прямо не говорил и ни о чём не договаривался. Каждый держал своё при себе. Громов присматривался к человеку, который не отвёл глаз и не побежал. Игорь — к редкому для этого города человеку: честному милиционеру, которого не купили и не сломали.

Прямого союза между ними ещё не было. Но дверь уже приоткрылась.

Громов пошёл дальше по улице — крепкий, немного сутулый, одинокий. Игорь смотрел ему вслед и обдумывал эту встречу.

И понимал главное. Да, гниль добралась до милиции глубоко — но не до конца. В этом продажном мире, где закон давно работал на Севера, нашёлся хотя бы один человек с совестью. Один человек, который вступился за старика просто потому, что не мог пройти мимо.

Это многое меняло. До сих пор Игорь считал отдел частью вражеской системы — продажной, опасной и чужой. Теперь у него появилась зацепка. Тонкая, ненадёжная, но настоящая. Человек внутри этой системы, который был не на их стороне.

Игорь глубже засунул рецепт в карман и пошёл к аптеке. Это знание он убрал в памяти подальше — как патрон, оставленный про запас на чёрный день. Сейчас воспользоваться им было нельзя. Он даже не знал пока, можно ли доверять капитану до конца.

Но в нужный момент такой союзник мог решить многое. Человек с удостоверением, который не побоялся заступиться. Человек, который, как и сам Игорь, держал свой одинокий рубеж и, возможно, сам того не понимая, ждал, когда рядом появятся свои.

«Громов», — мысленно повторил Игорь, запоминая имя, лицо, усталые глаза и спокойный голос.

Глава 22. Стена

После той встречи у магазина Игорь решил проверить капитана всерьёз. Один милиционер, который не побоялся заступиться за старика, — это уже зацепка. Но что за ней стоит? Случайный порыв или человек, на которого действительно можно опереться? Чтобы это понять, нужно было поговорить с глазу на глаз, без свидетелей и чужих ушей.

В отдел Игорь не пошёл. Явиться туда открыто — всё равно что самому повесить на себя мишень: коридоры, дежурный на входе, чьи-то любопытные взгляды. По старой армейской привычке он сам выбрал место для разговора — глухой проулок за гаражами, через который Громов иногда шёл домой после службы. Узкий тупик, заваленный ржавым железом, не видный ни с улицы, ни из окон. Игорь два вечера подряд приходил туда, наблюдал, в какое время появляется капитан, один ли идёт, как держится. На третий вечер дождался.

Громов шёл, чуть ссутулившись, засунув руки в карманы потёртой куртки. Вид у него был усталый, задумчивый. Игорь вышел из тени не резко, чтобы не спугнуть, — просто оказался у него на пути.

— Капитан.

Громов сразу остановился. Рука у него дёрнулась к боку — сработала мгновенная, натренированная реакция, — но, узнав Игоря, он немного расслабился. Не до конца. Быстро огляделся по сторонам привычным цепким взглядом.

— Завьялов, — усмехнулся он без особой радости. — Ты что, правда здесь меня караулил? Место, конечно, выбрал с умом.

— Надо поговорить.

— О чём нам с тобой говорить?

Игорь подошёл ближе, прислонился плечом к холодной стене гаража. Заговорил вроде бы спокойно, издалека: о том старике, за которого Громов вступился, о том, как живёт город, о людях, которые у колонки шепчутся, а вслух сказать боятся.

Громов отвечал сухо и коротко. То и дело поглядывал на выход из проулка, на тёмные окна ближайших домов. Оба понимали, насколько опасно в Гранитном сказать лишнее. Здесь и стены будто слушали. За неосторожный разговор можно было дорого заплатить. Но Игорь чувствовал: за этой внешней сдержанностью у капитана скрывается другое. Ему самому давно хотелось выговориться — не кому попало, а человеку, который не испугается, не отведёт глаза и не побежит стучать.

Наконец Громов оборвал этот осторожный разговор и резко спросил в лоб:

— Ты чего от меня хочешь, Завьялов? Ходишь вокруг да около, про стариков, про жизнь в городе. Говори прямо. Чего тебе надо? Зачем ты вообще лезешь туда, откуда нормальные люди стараются держаться подальше?

Игорь помолчал, а потом ответил прямо, без обходных слов — так говорят только тогда, когда действительно решают довериться.

— У меня мать больная. Брату на заводе руку перебили. Девушку, которую я с войны помнил, подсадили на дрянь и пустили по рукам. — Он говорил спокойно, но тяжесть в голосе чувствовалась сразу. — Город душат, капитан. Прямо среди бела дня. А все молчат и смотрят в землю. Я семь лет видел, как под такой же пятой загибаются чужие сёла. И здесь стоять, и молча смотреть не смогу. Не умею.

Громов долго смотрел на него, словно взвешивал каждое слово. Искорка подозрения в глазах ещё держалась — он искал фальшь, подвох, игру. Но не находил. Что-то в этой прямоте оказалось сильнее его настороженности. Он отвёл взгляд и устало провёл ладонью по лицу.

— Дурак ты, — сказал он наконец. Но без злобы. — Хотя… таких здесь уже почти не осталось. Все теперь умные. Все хотят просто выжить.

Он помолчал ещё немного, а потом заговорил уже по-другому — глухо, тяжело, с той накопившейся болью, которую давно носил в себе. И сказал вслух то, о чём Игорь и сам догадывался, но что всё равно было тяжело услышать.

— Милиция здесь куплена. Вся, понимаешь? — Он горько усмехнулся. — Не пара оборотней, не один-два продажных урода. Вся верхушка отдела работает на Севера. Закон в Гранитном давно уже не закон. Это просто ещё одна дубинка в его руках. Захочет — посадит. Захочет — отпустит. Захочет — убьют человека, а потом спишут всё на несчастный случай.

Слова ложились тяжело и подтверждали худшие подозрения. Игорь слушал молча, не перебивая.

— Как это у них устроено? — тихо спросил он.

— Очень просто. — Громов сплюнул под ноги. — Приходит человек, пишет заявление. Избитый, ограбленный, запуганный. Уходит с надеждой: мол, теперь хотя бы разберутся. А потом эта бумага просто исчезает. Теряется где-то по дороге. Не доходит до дела — и всё. Регистрация, проверки, внутренние ходы — всё давно подстроено так, чтобы любая жалоба растворилась без следа. — Он покачал головой. — Здесь через закон бороться — всё равно что кулаком по воде бить.

— А если есть свидетели? Если кто-то видел и готов сказать?

— Свидетели потом «передумывают», — с отвращением ответил капитан. — Кого-то припугнут. Кому-то намекнут: у тебя, мол, мать старая, дети маленькие, смотри, как бы беды не случилось. Кого-то просто отмутузят для острастки. И на следующий день человек приходит, глаза в пол, и тихо отказывается от собственных слов. После этого дело само рассыпается. — Он посмотрел на Игоря. — Всё тот же страх, который держит весь город. Только теперь ты знаешь, чьими руками он работает.

Игорь узнавал этот почерк. Тот же самый, который видел на рынке, на свадьбе, в дрожащих руках матери. Север не просто купил милицию — он сделал закон своим оружием.

— А кто всем этим управляет? — спросил Игорь. — У такой системы должен быть хозяин.

Громов понизил голос почти до шёпота, хотя в проулке, кроме них, никого не было.

— Лагута. Подполковник. Начальник отдела. — Имя прозвучало как приговор. — Это он прикрывает всю банду. Это через него пропадают бумаги. Это он держит всех нас в кулаке — кого деньгами, кого страхом. Работать под ним — значит служить не закону, а Северу. — Громов стиснул зубы. — Я двадцать лет в форме. Думал, хоть под конец службы нормально дослужу. А выходит, что только прислуживаю.

Игорь молча запомнил имя. Лагута. Ещё одна важная фигура легла на ту внутреннюю карту врага, которую он давно строил у себя в голове. Не уличная мелочь, не сборщик долгов — человек с печатью, с властью и с погонами.

Но, слушая капитана, Игорь видел не только устройство этой системы. Он видел и самого Громова — насколько тот одинок. Один честный человек в прогнившем отделе, который всё ещё пытается делать свою работу, по совести. За это его считают чудаком, держат под подозрением, ждут удобного случая убрать. Коллеги сторонятся его, начальство давит, бандиты угрожают в открытую. Он давно привык никому не доверять и держаться в одиночку.

Игорь слишком хорошо знал это состояние. Как солдат в окопе под перекрёстным огнём — без связи, без помощи, без уверенности, что вообще кто-то придёт. Только упрямство и совесть не дают отступить.

— Тяжело одному, — сказал он.

Громов быстро поднял на него глаза. И, видно, снова увидел в лице Игоря то же, что заметил ещё при первой встрече: понимание без лишних слов. Такое бывает только между людьми, которые сами стояли на подобном рубеже.

— Тяжело, — глухо ответил он. — Иногда думаю: бросить бы всё и уехать, как делают нормальные люди. Но поздно уже. Прирос. И кто здесь за людей останется, если я тоже отвернусь?

Прямо о союзе они не договаривались. Слишком многое было поставлено на карту. Громов рисковал службой, свободой, а может, и жизнью. Игорь — не только своей жизнью, но и безопасностью близких. Сказать сейчас вслух «давай действовать вместе» означало бы слишком рано связать друг друга смертельно опасной нитью. Но между ними возникло нечто прочнее слов — молчаливое соглашение. Капитан будет смотреть в нужную сторону, предупреждать, если начнётся беда, и по возможности прикрывать. А Игорь — делать то, чего закон в этом городе сделать уже не может.