Мария Марцева – Детективные истории. Тайна антикварного самовара (страница 12)

Я почувствовала, как ледяная рука сжала мне сердце. Кто-то ходил по дому ночью. Кто-то желал мне зла. И, что хуже всего, кто-то угрожал бедному Пушку.

Я бросилась обратно в спальню, заперла дверь на ключ и прижалась к ней спиной. В тишине дома мне послышались удаляющиеся шаги — мягкие, осторожные.

«Что ж, бабушка Александра, — подумала я, глядя на зловещую записку. — Ты говорила, что я с характером. Похоже, мне придётся это доказать. И начну я с того, что выясню, кто из этой милой родни решил поиграть в убийцу».

За окном где-то ухнула сова. А я поняла, что моя спокойная жизнь учительницы музыки закончилась. Началась совсем другая история — со старинным особняком, наследством, угрозами и одним очень пушистым свидетелем, который пока ещё даже не подозревал, что на него открыли охоту.

Глава 2. Покушение на грызуна

За неделю жизни в особняке я успела убедиться в трёх вещах. Во-первых, что роскошь — штука обманчивая: в моей огромной спальне ночью так дуло из старинных окон, что я спала в шерстяных носках и шапочке, и выглядела при этом как партизанка на задании. Во-вторых, что Пушок оказался созданием с характером покруче моего: если ему не нравилось угощение, он демонстративно отворачивался и принимался грызть прутья клетки с видом узника замка Иф. А в-третьих, что меня тут по-прежнему никто не любит, кроме разве что этой пушистой шиншиллы и, кажется, Глафиры Петровны, которая хоть и хмурилась, но кормила меня так, будто я приехала из голодного края.

Записку я никому не показала. Точнее, попыталась было заговорить о ней с экономкой, но та лишь поджала губы и буркнула:

— Я же предупреждала. У стен тут уши, а у некоторых родственничков — руки по локоть в чужих карманах. Заприте дверь покрепче, голубушка, и не выходите ночами.

Совет, конечно, золотой. Только вот характер мой, тот самый, который разглядела покойная Александра Викентьевна, не позволял мне сидеть тихо, как мышь под веником. Я начала потихоньку приглядываться к обитателям дома и к тем, кто заглядывал в гости.

А заглядывали часто. Зинаида приезжала через день, под предлогом, что забыла забрать «мамины» вещи, хотя приходилась покойной всего лишь племянницей. Шастала по комнатам, заглядывала в шкафы и буфеты, а на меня смотрела так, будто я лично выкрала у неё миллион. Аркадий наведывался реже, зато всякий раз заводил со мной задушевные беседы о том, как тяжело жить честному человеку и как легко решились бы все мои проблемы, согласись я отказаться от наследства в его пользу.

— Подумай, Стеллочка, — мурлыкал он, дыша на меня коньячными парами. — Зачем тебе эта головная боль? Грызун, того гляди, помрёт от старости, а ты останешься без копейки и с подмоченной репутацией.

— Пушок, между прочим, моложе вас, — отвечала я ласково. — И печень у него явно здоровее.

Аркадий мрачнел и уходил.

Был ещё толстый Гена, оказавшийся каким-то седьмым кваском на киселе. Этот вообще говорил мало, всё больше сопел и потел, но взгляд у него был цепкий, как у скупщика краденого.

В тот злополучный вечер я, как обычно, готовила Пушку ужин. За неделю я выучила его вкусы лучше, чем гаммы своих учеников. Шиншиллам, как объяснила мне Глафира Петровна, нельзя ничего жирного, сладкого и сырого — только специальный корм, сено да изредка кусочек сушёного яблочка. Но мой подопечный, хитрый зверь, выпросил у меня слабость к овсяному печенью, которое я пекла сама. Самую капельку, на кончик когтя, исключительно по особым случаям.

Я насыпала в его фарфоровую кормушку — да-да, у этой шиншиллы посуда была дороже моего сервиза — порцию корма и пошла на кухню за водой. Вернувшись, застала любопытную картину: Пушок сидел на задних лапках, воротил нос от полной кормушки и смотрел на меня с немым укором, явно требуя печенья.

— Ах ты вымогатель, — засмеялась я. — Ну ладно, держи. Только маленький кусочек, ты у меня скоро в шарик превратишься.

Я достала из кармана халата припрятанное печенье. Пушок вцепился в него обеими лапками и захрустел с таким блаженством, что я невольно умилилась. К корму он в тот вечер так и не притронулся.

А утром началось страшное.

Я спустилась в гостиную и обнаружила, что кормушка по-прежнему полна, зато рядом с клеткой лежит дохлая мышь. Самая обыкновенная серая мышка, которых в старом доме водилось предостаточно. Только вот лежала она кверху лапками, и морда у неё была какая-то совсем нехорошая.

Холодок пробежал у меня по спине. Я наклонилась и присмотрелась к корму. И тут заметила: между обычными гранулами поблёскивали какие-то синеватые крупинки, которых там быть не должно.

— Глафира Петровна! — заорала я так, что с люстры, кажется, посыпалась пыль.

Экономка прибежала, вытирая руки о фартук.

— Что стряслось, голубушка? Пожар?

— Хуже. — Я ткнула пальцем в кормушку, потом в мёртвую мышь. — Посмотрите. Кажется, кто-то отравил Пушка. То есть, хотел отравить.

Глафира Петровна побледнела, наклонилась к корму и понюхала. Лицо её окаменело.

— Крысиный яд, — выдохнула она. — Точно вам говорю, голубушка, я этот запах знаю. Травили мы тут крыс в подвале лет пять назад. Кто-то подсыпал отраву прямо в кормушку.

Меня затрясло. Я представила, что было бы, если бы Пушок не выпросил вчера печенье, а съел этот проклятый корм. Мышь, видимо, ночью забралась в клетку, полакомилась — и вот результат.

— Его спасло овсяное печенье, — прошептала я. — Он отказался от корма из-за печенья.

— Значит, ангел-хранитель у зверя имеется, — мрачно кивнула экономка. — А вот у вас, голубушка, могут быть большие неприятности. Если шиншилла помрёт, наследство уйдёт в приют, а вы окажетесь крайней. Скажут, недоглядела. Или, того хуже, сама и подсыпала.

От этой мысли мне стало совсем дурно. Я опустилась на стул и обхватила голову руками. Кто-то в этом доме хотел убить беззащитного зверька. И этот кто-то ходил среди нас, улыбался, пил чай в гостиной и, может быть, прямо сейчас наблюдал за моей реакцией.

— Надо звонить в полицию, — решила я.

— Звоните, — пожала плечами Глафира Петровна. — Только что вы им покажете? Дохлую мышь да горсть корма? Скажут, крысиного яда в старом доме навалом, сам просыпался. Доказательств-то нет.

Я задумалась. Экономка была права. Никто не станет всерьёз расследовать покушение на грызуна. Значит, придётся разбираться самой.

Я аккуратно, надев перчатки для мытья посуды, пересыпала отравленный корм в банку и плотно закрыла крышкой. Вещественное доказательство — раз. Затем оглядела гостиную. Окна закрыты, входная дверь запирается на ключ, который есть только у меня и у Глафиры Петровны. Значит, либо отраву подсыпали днём, когда дом был открыт для визитёров, либо…

— Глафира Петровна, у кого ещё есть ключи от дома?

Экономка нахмурилась, припоминая.

— Раньше комплекты были у многих. Александра Викентьевна, царствие ей небесное, доверчивая была не в меру. Запасной ключ висел в кладовке на гвоздике — для садовника, чтоб он мог зайти инструмент взять. Игнат, садовник наш, до сих пор по участку шастает. Молчун, каких поискать, но дело своё знает.

Садовник. О нём я как-то и не подумала. За неделю я видела его всего пару раз — высокий, плечистый мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и пронзительными серыми глазами. Он подстригал кусты, копался в оранжерее и ни с кем не разговаривал. Здоровался кивком и тут же отводил взгляд.

— А вчера кто в доме был? — спросила я.

— Так, дайте подумать. — Глафира Петровна загибала пальцы. — Зинаида приезжала, вещи свои искала, копалась в гостиной часа два. Аркадий заглядывал, чаю просил. Гена тоже мимо проходил, в туалет отлучался. И Игнат заходил — воду в графин менял, он у нас ещё и цветы в доме поливает.

Я едва не застонала. Подозреваемых — полный комплект. Вся родня плюс молчаливый садовник. И каждый из них мог за две минуты подсыпать яд в кормушку, пока остальные отвлеклись.

— Значит, так, — сказала я, поднимаясь и чувствуя, как во мне закипает злость, заглушающая страх. — Раз полиция не поможет, будем действовать своими силами. Пушка я теперь буду кормить только тем, что готовлю сама и держу под замком. Клетку перенесём в мою спальню. А я начну приглядывать за этими милыми родственниками повнимательнее.

Глафира Петровна посмотрела на меня с неожиданным уважением.

— А вы и впрямь с характером, голубушка. Александра Викентьевна знала, кого выбирала.

Весь день я провела как на иголках. Перенесла клетку Пушка к себе, вымыла её до блеска, поставила новую посуду. Зверёк, чувствуя моё волнение, жался ко мне и тихонько попискивал. Я гладила его пушистую спинку и шептала:

— Не бойся, малыш. Я тебя в обиду не дам. Мы с тобой ещё повоюем.

Ближе к вечеру, выйдя в сад подышать, я заметила Игната. Он стоял у оранжереи и смотрел на окна дома — пристально, неподвижно, словно высматривал что-то. Заметив меня, он вздрогнул и поспешно отвернулся, сделав вид, что поправляет розовый куст.

Сердце моё ёкнуло. Что-то в его поведении было не так. Слишком уж нервно он реагировал, слишком старательно избегал моего взгляда. И этот ключ в кладовке…

Я решила, что завтра непременно разузнаю об этом загадочном садовнике побольше. А пока вернулась в дом, накрепко заперла все двери и проверила задвижки на окнах. Пушок уже сладко посапывал в своей клетке, набив пузо моим овсяным печеньем.