Мария Марцева – Детективные истории. Ряженка для участкового (страница 7)

Я только засмеялась и выпила свой кагор. За окном падал первый октябрьский снег. На стене тикали часы. Кот Опер мурлыкал у меня на коленях, как хорошо отлаженный мотор. А в кармане халата лежал чек на сто тысяч рублей — и пустая жестяная банка с цифрой «7», которую я решила оставить себе. На память. Как первый трофей моей новой карьеры.

Карьеры Клавдии Петровны Сундуковой — пенсионерки, бывшего библиотекаря, обладательницы шляпки с вишенкой и одного очень оперативного кота. Карьеры, которая, как я уже понимала, только-только начиналась.

Конец.

Летальный исход на шпильках

Глава 1. Вальс до вызова скорой

Если бы мне три дня назад сказали, что я, Марина Сергеевна Поплавская, парикмахер с двадцатилетним стажем и обладательница самой ехидной таксы на нашей улице, окажусь в эпицентре уголовного дела районного масштаба, я бы расхохоталась прямо в лицо предсказателю и предложила ему бесплатно подровнять чёлку — потому что с такой чёлкой и не такое привидится. Но вот я сижу на жёстком стуле в фойе Дома культуры имени Сергея Михайловича Прокудина-Горского (почему именно его — никто в районе уже лет тридцать не помнит), держу в руках надкусанный пирожок с капустой и пытаюсь понять, как вечер субботы, начинавшийся так невинно, превратился в то, что моя соседка тётя Зоя назвала бы «полным безобразием с летальным уклоном».

А начиналось всё, между прочим, празднично.

Районный конкурс бальных танцев «Золотой носок» проводился у нас уже в седьмой раз. Название, прямо скажем, на любителя — первые два года конкурс назывался «Золотой каблучок», но потом обиделись мужчины-танцоры, заявив, что они тоже, между прочим, на чём-то стоят, и не на каблуках. После долгих споров в районной администрации победила компромиссная анатомия — носок. Носок есть у всех, носок никого не обижает, носок политически нейтрален. Так и повелось.

Я пришла в Дом культуры около шести вечера, потому что обещала своей клиентке, Зинаиде Павловне Бочкарёвой, что лично проверю её причёску перед выходом на паркет. Зинаида Павловна — дама шестидесяти двух лет, телосложения, как она сама выражается, «не балетного, но танцевального», и в этом году она впервые решилась выйти в категории «Серебряный возраст — золотое сердце». Мы с ней три недели обсуждали, какой будет начёс, и в итоге сошлись на варианте «французский ракушечник с лёгким намёком на Аллу Борисовну». Получилось, скажу без ложной скромности, эффектно.

— Мариночка, — шептала Зинаида Павловна, цепляясь за мой рукав в коридоре, — а если шпилька выскочит во время поворота?

— Зинаида Павловна, — отвечала я с терпением матери Терезы, — у вас там сорок две шпильки. Если хоть одна выскочит, я лично съем свой профессиональный фен.

Она успокоилась, и я отправилась занимать место в зале. Зал, надо сказать, был набит битком. Дом культуры наш — здание ещё сталинской постройки, с лепниной на потолке, с гипсовыми колосьями вокруг люстры и с креслами, обитыми бордовым плюшем, который местами уже напоминал лысину моего бывшего мужа Геннадия. В третьем ряду я заметила соседку Лидию Ивановну, помахала ей, пробралась через колени и плюхнулась рядом.

— Маринка, ты слышала? — сразу зашептала Лидия, не дав мне даже выдохнуть. — Главным судьёй опять Аркадий Феофанович.

— А кто ж ещё, — пожала я плечами. — Он же у нас ветеран самодеятельности, легенда района.

Аркадий Феофанович Свиристелев был фигурой, без преувеличения, исторической. Семьдесят восемь лет, бывший солист народного ансамбля «Берёзовый перепляс», лауреат каких-то всесоюзных смотров ещё при Брежневе, обладатель трёх вставных зубов из чистого металла (как он сам уверял — серебра, но мы-то с Лидией знали, что это обычная нержавейка). В районе его звали «папа Свиристелев», и без его одобрения у нас не открывался ни один новый кружок, не вешалась ни одна афиша на стенд возле почты. Человек он был, мягко говоря, своеобразный: судил строго, замечания делал громко, а если танцор ему не угодил — мог встать со своего судейского кресла прямо во время выступления и демонстративно выйти попить водички. Это считалось высшей формой профессионального уничижения.

Конкурс открылся в семь ровно. Ведущая, Виолетта Эдуардовна — женщина с голосом, как у диспетчера автовокзала, — объявила первую пару. На паркет выпорхнули Серёжа Кныш и его партнёрша Олечка из второго подъезда нашего дома. Танцевали ча-ча-ча. Олечка, как всегда, перебарщивала с бёдрами, Серёжа, как всегда, сбивался на втором повороте, но в целом — мило, по-семейному.

За судейским столом сидели трое. Слева — Лариса Михайловна, преподавательница из музыкальной школы, дама строгая, в синем костюме с брошкой в виде скрипичного ключа. Справа — Толик Перепёлкин, наш районный хореограф, мужчина лет сорока пяти, с подкрашенными височками и в рубашке, расстёгнутой ровно на одну пуговицу больше, чем позволяли приличия. А в центре, как и положено, восседал он — папа Свиристелев. В чёрном пиджаке, при бабочке, с большими очками на носу и с блокнотом, в который он что-то записывал так яростно, будто составлял список врагов народа.

Прошло три пары. Потом пять. На сцену вышла Зинаида Павловна со своим партнёром, Виктором Аполлоновичем, отставным военным. Танцевали медленный вальс. Я, признаюсь, всплакнула — причёска держалась, как Брестская крепость, а Зинаида двигалась так, будто всю жизнь только этим и занималась. Папа Свиристелев в её сторону одобрительно покивал — высшая похвала.

И вот тут-то на паркет вышла та самая пара.

Эльвира Зосимовна Тропинина и её партнёр, Геннадий Васильевич Кошельков. Они приехали к нам в район из соседнего, Кировского, — Эльвира работала там администратором в санатории, а Геннадий, по слухам, держал три ларька с шаурмой. Пара была не наша, заявленная как «приглашённая», и в районе их недолюбливали — слишком уж шикарно одевались, слишком уверенно держались, и слишком, я бы сказала, демонстративно носили золото на пальцах. На Эльвире было платье вишнёвого цвета, расшитое стразами так густо, что под софитами она напоминала люстру из ресторана «Кавказская пленница». На Геннадии — белый смокинг и лакированные туфли, которые блестели сильнее, чем лысина администратора Дома культуры.

Они танцевали пасодобль. Виолетта Эдуардовна торжественно объявила в микрофон:

— Композиция «Эспанья кани», и сейчас вы увидите классический пасс дорадо в исполнении наших гостей!

Музыка грянула. Эльвира выгнулась так, что я испугалась за её позвоночник. Геннадий пошёл вокруг неё хищным шагом, изображая то ли тореадора, то ли человека, который проверяет, не подсунули ли ему фальшивую купюру. Зал замер. Папа Свиристелев в президиуме чуть подался вперёд, поправил очки.

И в этот момент случилось то, что случилось.

Я сначала подумала, что папа Свиристелев просто слишком эмоционально среагировал. Он вдруг резко выпрямился, схватился левой рукой за грудь, правой — за край судейского стола, и издал звук, который я, честно говоря, до сих пор не могу описать словами. Что-то среднее между «ох» и хрипом старого аккордеона. Лариса Михайловна, сидевшая слева, повернула голову с задержкой — она вообще была дама неторопливая. А Толик Перепёлкин среагировал быстрее всех: вскочил, опрокинув стул, и заорал на весь зал:

— Скорую! Скорую вызывайте, чёрт побери!

Музыка ещё играла. Эльвира с Геннадием, не понимая, что происходит, продолжали танцевать — они стояли спиной к президиуму. Зал ахнул. Кто-то закричал. Зинаида Павловна, сидевшая впереди меня, перекрестилась широко, по-старообрядчески. Я вскочила и побежала к сцене — не знаю зачем, ноги сами понесли. Может быть, потому что в молодости я три месяца отучилась на курсах медсестёр, прежде чем понять, что моё призвание — всё-таки ножницы и расчёска.

Папу Свиристелева аккуратно опустили на пол. Лицо у него было сероватое, как непропечённый блин, губы посинели. Я приложила пальцы к его шее — пульс был, но слабый, частый, неровный, как будто внутри него кто-то отбивал чечётку через раз.

— Аркадий Феофанович, держитесь, — забормотала я, — сейчас приедут, всё будет хорошо, вы же ветеран самодеятельности, вам ещё столько судить, столько…

Он приоткрыл глаза. Посмотрел на меня — и, клянусь, в его взгляде было не страдание, не страх, а удивление. Жуткое, какое-то осмысленное удивление человека, который вдруг понял что-то очень важное и очень неприятное. Он шевельнул губами. Я наклонилась ниже.

— Туф… — прошептал он. — Туфля… не та…

— Какая туфля, Аркадий Феофанович? — переспросила я, но он уже закрыл глаза.

Скорая приехала через одиннадцать минут — я засекала по часам на стене, потому что в стрессовых ситуациях у меня появляется идиотская привычка смотреть на часы. Папу Свиристелева вынесли на носилках. Зал гудел, как растревоженный улей. Виолетта Эдуардовна объявила в микрофон, что конкурс прерывается «по уважительной причине здоровья», и попросила всех сохранять спокойствие, что после фразы «вынесли на носилках» прозвучало особенно издевательски.

Я стояла за кулисами, у пыльной красной кулисы, и пыталась осмыслить услышанное. «Туфля не та». Что это значит? Что за туфля? У него на ногах были обычные мужские ботинки, чёрные, начищенные — я сама видела. Может быть, бред? У сердечников бывает, я знаю. Но взгляд… взгляд был не бредовый.