Мария Марцева – Детективные истории. Ряженка для участкового (страница 8)

Ко мне подошёл Толик Перепёлкин. Лицо у него было бледное, но не сказать, чтобы убитое горем. Скорее — напряжённое, как у человека, который что-то усиленно соображает.

— Маринка, — сказал он негромко, — ты ведь слышала, что он сказал?

— Слышала, — кивнула я. — Про туфлю.

Толик нервно облизал губы и оглянулся.

— Не говори никому, ладно? Это… это, наверное, бред. Сердечный приступ — мало ли что человек шепчет.

— Конечно, — соврала я машинально.

Он отошёл. А я стояла и смотрела ему в спину. И думала о том, что Толик Перепёлкин почему-то очень не хочет, чтобы про эту туфлю кто-то знал. И что у моего покойного дедушки, царство ему небесное, было одно мудрое правило: если человек просит тебя молчать о том, о чём ты и так молчишь, — значит, дело пахнет не лавандой.

Через час по Дому культуры пронёсся слух: папа Свиристелев скончался в машине скорой помощи, не приходя в сознание. Семьдесят восемь лет, сердце, ничего удивительного, говорили все. Возраст. Нервная работа. Пасодобль, как-никак, не каждому по плечу смотреть.

А я стояла у окна и думала: какая туфля? И почему — не та?

И главное — почему Толику Перепёлкину так важно, чтобы об этом никто не спросил?

Я ещё не знала, что завтра утром в гримёрке номер три обнаружат модельную туфлю сорок первого размера с аккуратно вырезанным каблуком. И что внутри этой туфли будет лежать кое-что очень интересное. И что моя спокойная, размеренная жизнь парикмахера со второго подъезда закончилась ровно в тот момент, когда папа Свиристелев прошептал свои последние два слова.

Но об этом — в следующей главе.

Глава 2. В лодочке — схрон

Утро после смерти папы Свиристелева выдалось пасмурным, как настроение у моей таксы Брунгильды, когда я забываю купить ей куриные шейки. Я проснулась в семь, хотя суббота — мой законный выходной, и сразу почувствовала: что-то не так. Не с погодой, не с Брунгильдой, не с давлением — а вообще, в целом, в мироздании. У меня, знаете ли, есть такое профессиональное чутьё: если клиентка приходит и говорит «подстригите как обычно», но при этом отводит глаза, — значит, дома у неё скандал, и через пятнадцать минут она попросит «что-нибудь радикальное, с осветлением». Вот примерно такое же чутьё включилось у меня в то утро.

Я заварила себе крепкий чай, намазала бутерброд маслом и плавленым сырком «Дружба» (моё стратегическое оружие против любых жизненных катаклизмов), и тут зазвонил телефон. На определителе высветилось «Лидия Иванова сосед.».

— Маринка! — заорала Лидия в трубку так, что Брунгильда подскочила и уронила миску. — Ты сидишь? Сядь, говорю! Туфля!

— Какая туфля, Лида, ты с ума сошла, восемь утра…

— В Доме культуры! В гримёрке! Туфля с дыркой! Меня Зинка из бухгалтерии разбудила, она там полы моет по субботам, и она своими глазами видела, как менты выносили пакетик! Маринка, бегом туда, я тебя у входа жду!

Я бы, конечно, и не побежала — суббота, тёплый халат, плавленый сырок, — если бы не вчерашнее «туфля… не та». Эти два слова сидели у меня в голове, как заноза от занозы. Я в три минуты натянула джинсы, кофту, прихватила сумку с обязательным набором (расчёска, заколки, валидол на всякий случай, ключи, кошелёк) и вылетела из подъезда.

У Дома культуры стояли две милицейские машины, один уазик и группа сочувствующих граждан в количестве примерно человек двадцати — это для нашего района серьёзная толпа, у нас даже на открытие нового «Магнита» столько не приходило. Лидия Ивановна торчала у клумбы с засохшими бархатцами, в платке и куртке поверх ночной рубашки — видно было, что выбегала второпях.

— Маринка, ну наконец-то! — зашипела она. — Слушай. Зинка зашла мыть гримёрку номер три, ну ту, где обычно девочки переодеваются. И там, представь, на тумбочке стоит туфля. Одна. Мужская, модельная, лакированная, сорок первого размера. А каблук — выпотрошен.

— Как это — выпотрошен? — не поняла я.

— Ну вот так. Каблук срезан, внутри полость, а в полости — бумажки какие-то и стекляшка. Зинка сначала подумала — реквизит, мало ли, на сцене чего не бывает. А потом увидела бумажку с подписью и прочитала. И как закричит. Прибежали уборщицы, потом дежурный, потом милиция.

— И что в бумажке?

— Расписка! — Лидия округлила глаза до состояния двух чайных блюдец. — Расписка от Аркадия Феофановича! Что он, Свиристелев Аркадий Феофанович, получил наличными сумму в размере… и тут циферка. Зинка не успела цифру разглядеть, её оттуда выгнали.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Лида, ты сама понимаешь, что говоришь? Папа Свиристелев брал взятки? Папа Свиристелев?

— Маринка, — Лидия посмотрела на меня с жалостью, как на ребёнка, — а ты что, святой считала его, что ли? Он же тридцать лет в этом сидит. Без него ни один смотр, ни один концерт. А кто гранты районной администрации распределял на самодеятельность? Папа Свиристелев и распределял! Ты думаешь, он бесплатно?

Я задумалась. Если честно, мысль, что папа Свиристелев был ангелом во плоти, у меня в голове и раньше не очень укладывалась. Слишком уж важно он себя нёс, слишком уж шуршал по району на своей старенькой «Волге» цвета «слегка обиженный беж». На пенсию семьдесят восьмого года такая «Волга» — это, прямо скажем, странно.

В этот момент из дверей Дома культуры вышел человек в коричневой куртке и с папкой под мышкой. Лет сорока, среднего роста, лицо такое, знаете, — будто его слепили из того же материала, что и асфальт у нашей остановки. Я его сразу узнала — следователь Кириллов из Кировского районного. Он у нас в прошлом году вёл дело о пропаже двадцати рулонов туалетной бумаги из подсобки школы номер четыре, и тогда же стриг у меня бакенбарды. Помнил он меня прекрасно.

— Марина Сергеевна, — кивнул он мне, проходя мимо. — Доброе утро. А вы здесь по какому поводу?

— По любопытству, Алексей Витальевич, — честно ответила я. — Знаете ведь наш район — без меня тут события не обходятся.

Он усмехнулся одной половиной рта (вторая, похоже, ещё спала) и вдруг остановился.

— Слушайте, Марина Сергеевна. Вы вчера были на конкурсе?

— Была.

— И, говорят, к Свиристелеву подбежали первой?

— Подбежала.

— Он что-нибудь говорил перед тем, как…?

Я открыла рот, чтобы выдать заготовленную правду про «туфля не та», и тут вдруг сама не знаю почему — может, из-за вчерашнего взгляда Толика Перепёлкина, может, из вредности, — соврала.

— Хрипел только. Слов не разобрала, Алексей Витальевич. Извините.

Кириллов посмотрел на меня внимательно. У него взгляд такой, что под ним хочется тут же признаться во всём, включая то, что в третьем классе я списала контрольную по природоведению у Кольки Перцева. Но я выдержала.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Если вдруг вспомните что-нибудь — позвоните. Телефон мой у вас есть, по бакенбардам.

И ушёл к машине. А я стояла и думала: Маринка, что ты творишь. Зачем соврала следователю? Себе же неприятностей наживёшь. Но что-то внутри упрямо твердило: не сейчас, не сейчас. Сначала разобраться самой.

— Лида, — повернулась я к соседке, — а в гримёрку нас сейчас не пустят, да?

— Куда там, — махнула рукой Лида. — Опечатают на день, потом, говорят, отдадут обратно администрации. А что?

— Да так. А Зинка, где сейчас, бухгалтерская?

— У себя, наверное, валерьянку пьёт. Она же впечатлительная, у неё давление.

Зинаида Степановна Полуэктова — это, надо пояснить, не та Зинаида, которая Бочкарёва с французским ракушечником. Это совсем другая Зинаида, бухгалтер районной администрации, маленькая, кругленькая, в очках на цепочке, по совместительству — уборщица по выходным в Доме культуры (подрабатывала, говорила, что «к зиме на пуховик надо»). Жила она через два дома от меня, в пятиэтажке возле булочной.

Через двадцать минут я уже сидела у Зинаиды Степановны на кухне и пила её чай с чабрецом. Зинаида была в халате с подсолнухами, на голове — бигуди (старая школа, я уважаю), руки слегка тряслись.

— Маришечка, я как увидела эту туфлю, — рассказывала она, прихлёбывая чай, — у меня прямо ноги подкосились. Стоит, понимаешь, на тумбочке. Чёрная, лакированная, носок такой удлинённый, фасон «лодочка», ну, мужская «лодочка», знаешь, для бальных. И в каблуке — дырка. Я сначала подумала: кто-то реквизит готовит. У них же тут постоянно эти фокусы — то платок из рукава, то монетку из-за уха. Подошла поближе. А там, внутри каблука — пакетик целлофановый, и в пакетике бумажка свёрнутая, и ещё какая-то стекляшечка блестит.

— Зинаида Степановна, а вы бумажку успели прочитать?

— Маришечка, я же не любопытная, — Зинаида опустила глаза в чашку, но я-то её знаю, она любопытнее моей Брунгильды у мусорного ведра. — Ну, мельком глянула. Там сверху от руки: «Расписка». Потом: «Я, Свиристелев Аркадий Феофанович, получил от…» — и фамилия. И сумма.

— Какая фамилия? — у меня даже чай в горле застрял.

— Тропинин. С твёрдым знаком на конце, нет, без, простая фамилия. И инициалы Г. В.

Я чуть не подавилась чабрецом. Тропинин Г. В. — это же Геннадий Васильевич Кошельков? Нет, постойте. Кошельков — это Геннадий Васильевич. А Тропинин — это какая-то родня Эльвиры? Эльвира Зосимовна Тропинина — её фамилия. Значит, Г. В. Тропинин — это, скорее всего, её муж, брат или…

— Зинаида Степановна, а сумма какая была?

— Маришечка, ты не поверишь. Триста тысяч.