Мария Линдэ – Слушай, что скажет река (страница 32)

В это время все работали почти без перерывов, несмотря на усталость и горе. На следующий же день после нападения из госпиталя прилетела весть, что трое человек умерли от полученных ожогов. Потом — еще один, за ним еще двое. Лин ходил мрачный. А потом он куда-то пропал, и Аста узнала, что он заболел. Простуда, перенесенная на ногах, аукнулась воспалением в суставах, проникла в некогда переломанные кости. И неизвестно, чем в этот раз дело кончится.

В доме Тео тоже не все было ладно. Дед будто бы постарел сразу лет на десять. Всю ту ночь он помогал убирать последствия атаки, а утром слег с одышкой. Аста надеялась, что он хоть немного отдохнет, но напрасно — через день историк уже был в школе, куда родители, занятые восстановлением города, днем приводили детей. Тайсу Аста видела редко — она теперь разрывалась между работой, домом и больным мужем. Дед один раз сходил к Лину и вернулся в сильном раздражении. Налил себе рюмку абрикосовой водки, крепкой, хоть узор на металлах трави, и выпил, стоя у серванта.

— Это неизвестно что, понимаешь ты? — пожаловался он, увидев в дверях Асту, застывшую в нерешительности: то ли помочь чем-то, то ли исчезнуть. — Я ему говорил, тогда еще, как только простудился, — ты калекой так останешься на всю жизнь, с твоей-то историей. Ляг да полежи пару дней, не упадет с тебя твоя кризанта, и город не рассыплется. А угробишь себя — кому это вообще тогда все надо? Не понимает. Нет, говорит, нельзя мне болеть, нельзя им показывать, что они меня достали. Но они еще что-то придумают, а у тебя жена, дети… может быть, скоро будут. Отцова память колыбельную не споет, сам что ли, не знаешь? Ох…

Выдохнул с силой, будто давя в себе скрытые слезы. Налил еще рюмку и ушел в свой кабинет, где просидел почти до утра. А наутро опять пошел в школу, хотя Аста уговаривала его остаться дома. А она до этого дня все гадала, в кого же это Лин такой упрямый.

Что до его истории, то она как-то сразу поняла — об этом лучше не спрашивать. Лучше и не знать, тем более что вряд ли уже чем-то поможешь. Да и куда ей в чужую жизнь влезать, в своей бы разобраться для начала.

Ей не давали покоя и мысли о Свене. С ним Аста встретилась вечером на следующий же день после той ужасной ночи и их поцелуя — там, в убежище, на краю неизвестности. Мысли путались, оба были слишком измучены, чтобы говорить о важном. И все же Аста сказала:

— Слушай, я не хочу ничего решать второпях. Я тебе не отказываю, но давай сначала познакомимся как следует. А потом вместе подумаем, что дальше. Идет?

Свен ничего, согласился, поцеловал ее на прощание. Снова сердце рванулось навстречу, как пес с поводка при виде любимого хозяина. Но Аста сказала ему: «Успокойся. Не все сразу» — и пошла заниматься делами.

А что делать, когда не знаешь, что делать, но все же хочешь заняться чем-то полезным? Правильно, затеять генеральную уборку.

Аста давно хотела за нее взяться и теперь решила не откладывать — дом натерпелся страху в ту ночь, и о нем стоило позаботиться. К тому же это прекрасный способ привести мысли в порядок.

В субботу Тео с самого утра работал над хроникой, Ирис спала в кресле в гостиной, свесив одно крыло — при пожаре ей досталось горящим обломком. К счастью, кость не задело и обошлось без инфекции, но отек все еще держался, так что Ирис даже не ходила на свою обычную ночную охоту. Ела из рук, иногда тихонько поскуливая, когда неосторожное движение причиняло ей боль; покорно терпела перевязки, а в остальное время спала. Когда Аста принялась убирать гостиную, Ирис приоткрыла один глаз и, не заметив ничего интересного, снова закрыла его и уснула. Она явно была не из тех, кто с удовольствием смотрит, как работают другие.

Аста вымела из всех углов пыль и мелкий мусор, приносимый с улицы, вымыла полы, стекла, протерла зеркала, на кухне вычистила до блеска шарики меркары. Потом она развесила свежие полотенца и отправила в стирку легкие цветастые занавески. Стирка после переезда из рутины превратилась в развлечение. Всего-то и нужно было, что сложить белье в большой таз, бросить туда мешочек с мыльными орехами и запустить волчок — простой механизм, размером с ладонь. Опущенный точно в середину, он приводил в движение всю воду вместе с бельем, поднимая пену, и от него расходились в стороны узорчатые радужные круги. Выглядело гипнотизирующе красиво. Отжимать белье, правда, приходилось вручную, на специальном прессе, но, опять же, благодаря его удачной конструкции это было совсем не трудно и занимало буквально пару минут. И волчок, и пресс сконструировал отец Свена, который был не только кузнецом, но и механиком-изобретателем. Теперь такие вещи были почти в каждом доме.

В ожидании, когда закончится стирка, чувствуя приятную усталость, Аста прохаживалась по дому, посматривая, не надо ли еще где-нибудь убрать. И на втором этаже в конце коридора она заметила скамейку. Во время уборки та смирно стояла на кухне у окна и даже ни разу не попалась под ноги, а теперь, видимо, решила прогуляться.

— Ну что, — сказала Аста, наклонившись и взяв скамейку в руки. — Здорово мы с тобой прибрались?

Скамейка, к счастью, не ответила, но Аста обнаружила, что стоит напротив двери, которую никогда раньше не открывала. Как и дверь в ее комнату, она была выкрашена белой краской, от времени заметно поблекшей и местами поистершейся. Аста видела ее не впервые, но что за ней, не знала, и почему-то до сих пор это не казалось достаточно важным, чтобы спросить.

Тео работал внизу, у себя в кабинете, и не хотелось его отвлекать, поэтому, поставив скамейку на пол у стены, она повернула ручку. Ничего не щелкнуло, но дверь поддалась — видимо, замок был сломан или рассыпался от старости.

…Ох уж это чувство неловкости сродни суеверному страху — когда заходишь куда-нибудь, куда вроде бы не запрещали, но и не приглашали. Когда этот уголок памяти и все воспоминания в нем настолько личные, как будто нечаянно застал кого-то с обнаженной душой. И тут же отвернулся смущенно, успев заметить страшные, все еще кровоточащие раны, которые лучше бы не видеть никогда.

Комната оказалась совсем маленькой, нежилой — наверно, раньше здесь была кладовка или гардеробная. Почти все пространство, от порога до стены с маленьким окошком под потолком, занимали вещи. Стойка с одеждой на вешалках — платья, блузки и свитера, давно вышедшие из моды. Стопки книг, перевязанных бечевкой, ящик с детскими игрушками — Аста мельком заметила старых тряпичных кукол вперемешку с более новыми деревянными солдатами и лошадьми. Два потертых кожаных чемодана на защелках, легкий белый зонт с кружевом, пара соломенных шляпок с цветами и вылинявшими лентами.

Удивительным образом воздух в комнате был свежим, будто здесь только что проветрили, и совсем не пахло старыми вещами и пылью, как на чердаках. Пахло летом. Медовым разнотравьем, сосновой смолой, речкой, блестящей под солнцем. Словно застыло здесь, как в янтаре, заколдованное дыхание другого, далекого лета, что так и не закончилось никогда.

У самой дальней стены стоял мольберт с закрепленным холстом. На полотне Аста увидела знакомый пейзаж — берег реки на рассвете. Похожий вид, только немного с другого ракурса, висел в гостиной, и сразу стало понятно, что рисовала его та же рука. Рядом на ящике стояли палитра с засохшими красками и высокий стакан с кистями. И кругом — фотографии — старые, черно-белые и цветные, стопками и отдельно, в рамках и самодельных альбомах, украшенных тесьмой и старинными пуговицами. Несколько снимков висело в воздухе, в таких же рамках из голубоватой древесины, как фотография Томаса у Асты дома. Семейный портрет — усатый мужчина в рабочем костюме, высокая статная женщина с длинными черными волосами и темноволосый мальчишка лет пяти. На другом снимке, поменьше, тот же ребенок с дедом, в котором Аста без труда узнала Тео — кажется, его можно было бы узнать и через сто лет по лучистым глазам. И старый, в тонах сепии, портрет девушки в строгой блузке со школьным галстуком. Острые скулы, высокий лоб, жесткие прямые волосы, брови вразлет. Живительно, как Лин похож на мать, а взгляд отцовский. Что же все-таки случилось с его родителями? И откуда у него шрам?

Рассматривая фото, Аста не услышала — почувствовала чье-то присутствие за спиной. Обернулась — Тео стоял у порога. В руках он держал пачку подписанных конвертов, которые обычно клал на полку в прихожей, если хотел, чтобы Аста отнесла их к почтовому ящику. В глазах его была такая пронзительная и вместе с тем спокойная грусть, какая бывает у тех, кто пережил страшную потерю и смог с ней смириться. Аста подумала: вот уж сделала уборку, подняла настроение…

— Извините. — Она отступила чуть в сторону, отвела глаза. — Я ничего не трогала, просто убирала. Я пойду…

Тео наклонился, подобрал два фото, соскользнувших на пол, бережно положил их обратно в стопку. Помолчал немного, оглядывая все вокруг, как будто надеясь что-то найти, и вздохнул:

— Ты теперь нам как родная, солнышко, для тебя не может быть закрытых комнат. Пойдем в гостиную. Не могу долго здесь находиться, дышать тяжело…

Когда они сели в кресла у окна — как в самый первый вечер, — Аста вновь посмотрела на картину на стене. То, что все эти два с половиной месяца было просто красивым пейзажем, теперь обрело совсем иной смысл.