Мария Линдэ – Сияние твоего сердца (страница 9)

Дорогу я знала, хотя она была неблизкая – минут двадцать на велосипеде по центральной улице, а потом по берегу канала и через мост, на другой конец нашего городка. Именно там находился адрес, который стоял в шапке письма, – центр по работе с молодежью. В этом же здании раньше находился кабинет одного из «специалистов» – детского психотерапевта, худого мужчины метра в два ростом, из-за своей лысины похожего на длинный гвоздь с блестящей шляпкой. Я не знала, где он теперь, – кажется, он закрыл свою практику после одного из наших с мамой визитов. Поэтому и письмо из центра меня не удивило, как и маму. Меня хотели видеть для «предварительной беседы». Я понятия не имела, что именно эта беседа должна предварять и почему меня просили прийти одну, без мамы. В письме могли бы написать просто «без родителей», но я подозревала, что приглашение как-то связано с тем, что мой отец уже не мог никуда прийти.

Ровно за две недели до этого, в такую же дождливую субботу, погиб мой отец. Погиб у нас во дворе, на глазах у Ливня, единственного моего почти друга. Теперь Ливня не выпускали из дома, а до этого, я слышала, он лежал в больнице, потому что у него был шок. Мне было жаль, что мы больше не видимся, – очень хотелось расспросить его о том, каково это – быть в шоке. Но сейчас меня волновало другое: зачем меня позвали в этот центр. В смерти отца не было моей вины – я в этот момент находилась в доме, и все же я была рядом. Наверняка после случая с Викторией меня в чем-то подозревают. Поэтому, собираясь сегодня, я положила в рюкзак вместе с письмом запасную пару белья, теплый свитер, последнюю пачку хлебцев и все свои наличные деньги – двадцать евро пятьдесят один цент. Большую часть этой суммы я нашла или стащила по монетке из родительских кошельков. Я уже хорошо разбиралась в ценах, чтобы понять – денег слишком мало, чтобы удариться в бега, но все же это лучше, чем ничего.

Дождь закончился где-то на середине пути, но я все равно промокла. В том беспорядке, что уже две недели творился в нашем доме, я так и не смогла найти дождевик, а спрашивать мать не хотелось. Пока я ехала, мне было тепло, а когда поставила свой велосипед в стойку у крыльца центра, то сразу почувствовала, как по мокрой спине потянуло холодом. Тонкая трикотажная шапка тоже промокла насквозь, слипшиеся от влаги волосы лезли в лицо, и я кое-как пригладила их ладонью. Надо произвести хорошее впечатление. Или, может, как раз лучше явиться мокрой и несчастной? Это может сыграть мне на руку – несчастных сироток все любят и жалеют.

Дверь оказалась заперта, свет в окнах не горел, что неудивительно – была суббота. Кто тут может работать в субботу? Я постояла на крыльце, ежась под порывами холодного ветра, и как раз достала из рюкзака письмо, чтобы сверить время, когда услышала, как меня зовут:

– Сэйнн!

Рядом с крыльцом стояла молодая женщина в длинном бежевом плаще. Она везла за ручку чемодан на колесиках, придерживая на другом плече маленькую белую сумку с блестящей цепочкой. Каштановые волосы до плеч слегка растрепались, но все равно лежали роскошными волнами. Вид у женщины был немного усталый, как у человека с дороги, но серые глаза лучились теплом, когда я неуверенно кивнула в ответ на свое имя. Она поднялась по ступенькам, стуча каблуками, легко подняв чемодан, как будто он был пустой.

– Здравствуй, Сэйнн. – Женщина подала мне руку с аккуратным французским маникюром. – Я доктор Сара Герцен, у нас с тобой сегодня встреча.

Рука у нее была горячая, мне даже показалось, что в холодном сыром воздухе всю ее фигуру окутывает мягкое тепло, вроде сияющей золотистой ауры. Но в моем письме, уже довольно помятом и в каплях дождя, не стояло ее имя. Я протянула ей листок, но она весело отмахнулась от него, и я запихнула письмо обратно в рюкзак. Герцен тем временем вынула из сумочки ключ и отперла входную дверь центра. Это меня озадачило – она явно не местная, судя по странному акценту, а ведет себя тут так, как будто приехала домой.

– Как хорошо, что я тебя нашла! – щебетала она, пока мы шли по пустому гулкому коридору. Голос у нее был звонкий, приятный, я редко слышала приятные голоса. – Я уже думала, у меня неправильный адрес – с виду это здание выглядит как тюрьма! Извини, что тебе пришлось мерзнуть. Мой рейс немного задержали, хорошо хоть коллега дождался в аэропорту и передал ключ. Иначе пришлось бы нам с тобой идти в кафе и вместо разговоров есть вафли. Но ведь это тоже неплохо, правда?

Вариант с кафе мне понравился, особенно в том, что касалось вафель и вообще любой приличной еды. Я посмотрела на Герцен с надеждой и кивнула, но она поняла это как-то по-своему и засмеялась. В этом смехе слышалось что-то непривычное. Позже я догадалась – смех был искренним, взрослые редко так смеются.

– Извини, я слишком быстро говорю – привыкла в Италии. – Она придержала свой стремительный шаг, чтобы я за ней успевала. – Я уже больше двадцати лет живу в Риме, но выросла в Лимбурге [5], поэтому знаю голландский язык, родители после переезда только на нем говорят. Хотя, наверное, акцент тебе непривычный, так что ты останавливай меня, не стесняйся.

Я не совсем понимала, что такое стесняться и ни разу не испытывала стеснения, хотя это чувство часто встречалось в книгах, особенно у девушек. Мы поднялись по лестнице на второй этаж, и доктор Герцен открыла один из кабинетов – тот самый, который когда-то занимал психолог. Теперь на желтой металлической табличке у двери тускло поблескивала чья-то другая фамилия, длинная и сложная, украшенная научными титулами. Но у стен все так же стояли полки с книгами, а над массивным деревянным столом висели на стене разные дипломы и сертификаты в рамках. Моя новая знакомая сняла плащ и узорчатый шелковый шарф, повесила их на вешалку у двери и села не за стол, а напротив него, в кресло для посетителей, жестом указав мне на второе. Я стянула мокрую куртку и, подумав, повесила ее на спинку кресла, а рюкзак поставила рядом на пол. Лучше иметь вещи под рукой на случай, если придется убегать.

– Боже, да ты совсем промокла! – воскликнула Герцен, увидев темные пятна на моей футболке. – И волосы все мокрые… Сейчас…

Она тут же вспорхнула с места и с ловкостью фокусника извлекла из чемодана розовое банное полотенце, свежее и пушистое, пахнущее миндальным мылом, и набросила его мне на плечи. Прикосновения ее были осторожные и мягкие, как будто она боялась меня спугнуть.

– Вы прилетели из Рима ради встречи со мной? – спросила я, выглядывая из своего полотенечного гнезда. – Но я вас совсем не знаю.

Герцен кивнула, и ее сияющее лицо стало сосредоточенным.

– Да, Сэйнн. Я прилетела ради встречи с тобой. Нам о многом нужно поговорить. Но давай начнем с самого важного. Как ты себя чувствуешь?

Мне хотелось есть, и я была растеряна, потому что никак не могла сориентироваться в ситуации. Эта женщина явно знает больше меня, и у нее есть какой-то план. Кто она? Что ей нужно? Я решилась на нейтральный ответ и пожала плечами под полотенцем:

– Нормально. Я в порядке.

– Ты скучаешь по отцу?

Ну конечно. Этот разговор – очередной тест, ведь она же представилась доктором. Но как мне угадать правильные ответы?

– Я его в последнее время почти не видела, – ответила я и опустила глаза, не забыв при этом вздохнуть. – Его как будто не было с нами уже давно, так что я привыкла жить без него.

– Ты знаешь, что с ним случилось?

Она знает, я поняла это по пристальному, внимательному взгляду. И выдала официальную версию, ту, которую напечатали в местных газетах.

– Он погиб. Несчастный случай. Его убило током от высоковольтного кабеля рядом с нашим домом.

– И ты не опечалилась, когда это случилось.

Шок. Я вспомнила Ливня, который выл от ужаса у крыльца, рядом с перепуганной соседкой, пока его не забрали в больницу. Надо заставить ее поверить, что я в шоке. Я еще ниже опустила голову и сгорбилась, стараясь казаться маленькой и беззащитной.

– Я… не знаю, доктор Герцен, – пролепетала я еле слышно дрожащим голосом. – Все произошло так быстро и внезапно…

– Это был не вопрос, Сэйнн, – мягко сказала она, и под этой мягкостью чувствовался несгибаемый стальной стержень. Она знает. Знает, что со мной что-то не так, поэтому она здесь.

Я замерла на секунду, потом медленно подняла голову. Герцен, сидя в кресле, склонилась ко мне, ее лицо было совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Жаль, что она сняла шарф, я могла бы им ее задушить. Интересно, как скоро ее найдут? Здесь есть камеры? Она смотрела на меня пристально и спокойно, совсем без страха. С любопытством. От тонкого белого свитера пахло миндалем, и белизна казалась чужеродной на фоне окружающей серости. Это кашемир, вдруг поняла я. Мне однажды удалось подержать в руках похожий свитер в торговом центре. Он был восхитительно легкий и мягкий, но стоил дороже, чем вся моя одежда, вместе взятая.

– Наверное, я просто в шоке, – сказала я, надеясь, что ситуацию еще можно спасти. По лицу доктора скользнула улыбка, похожая на солнечный зайчик, отбрасываемый острым ножом.

– Ты не в шоке, Сэйнн, – ответила она. – Если бы ты была в шоке, ты бы об этом не знала.

Пока я обдумывала эту фразу, Герцен продолжила:

– Смерть отца тебя не трогает, как и горе твоей матери и твоей сестры. Впрочем, радости ты тоже не испытываешь – не только в этом случае, а вообще. У тебя нет друзей, а в школе тебе сначала было очень трудно, но потом ты освоилась и теперь кого угодно обведешь вокруг пальца. Но со мной ты можешь не притворяться – я знаю, кто ты.