Мария Линдэ – Сияние твоего сердца (страница 8)

Кеды чистые, по крайней мере светлые их части, а на темных пятна крови все равно незаметны. Наверное, поэтому злодеи в страшных историях носят черное. Очень удобно. Я еще раз оглядела кеды со всех сторон и, довольная результатом, вернула шланг на место. И, когда выпрямилась и посмотрела поверх невысокой изгороди на улицу, теперь заполненную машинами и людьми, я увидела его. Мужчину в черном плаще.

Наверное, именно из-за одежды я и обратила на него внимание. Голландцы предпочитают непромокаемые куртки средней длины, в которых удобно ездить на велосипеде. Cтранно было видеть человека в такой темной глухой одежде под ярким солнцем, и мне даже в какой-то момент показалось, что черный силуэт поглощает солнечные лучи и света вокруг становится меньше.

Зачарованная этим зрелищем, я вздрогнула, когда меня окликнул незнакомый мужской голос:

– Мефрау Мартенс?

Я обернулась. Передо мной стояли двое высоких мужчин в красных куртках парамедиков.

– Мы должны вас осмотреть… Пойдемте с нами, пожалуйста, – сказал один из них.

– Но я не ранена, – ответила я, все еще силясь удержать незнакомца в поле зрения. – Со мной все хорошо.

– Это замечательно, – улыбнулся тот, что постарше. Улыбка у него была такая, как у плохих героев в детских книжках, – слишком добрая и слишком искусственная. – Нам все равно нужно убедиться, что вы в порядке. Это не больно и не займет много времени. Потом ваши родители сразу заберут вас домой…

К тому моменту, когда меня усадили в карету скорой, на улице уже не было никого интересного.

Потом снова была целая череда ненужных обследований, тестов и бесед с такими внимательными и осторожными «специалистами», которые, разумеется, только тем и заняты, что думают, как бы мне помочь справиться с шоком. Но к тому времени я уже неплохо изучила их мир и знала, как себя вести, чтобы не вызывать подозрений. Я не сказала им о тьме. О той силе внутри меня, которой пока не знала названия, но которая так многое способна была изменить – и для меня, и для них.

Родители забрали меня из больницы только через два дня, и всю дорогу до дома мы молчали. Они – потому что не знали, что делать, а я – потому что мне наконец стало понятно: они были правы. Я – монстр. И мне это нравится.

Когда меня привозят в клинику, еще нет девяти – я замечаю время на электронном табло над входом в приемный покой. Но в палату я попадаю уже около двух, до этого продолжаются обследования – осмотр, рентген, томография головы… Я отвечаю на вопросы и выполняю все, что от меня требуют, думая только об одном – когда меня оставят в покое. Врачи много говорят про шок, но при этом, похоже, сами в шоке – после прямого удара тяжелым «Лендкрузером» на мне не осталось никаких следов, кроме пары ссадин на лице и ободранного локтя.

Многие обследования проводит доктор Анджело Асиано – я так поняла, он главный в смене, а то и в отделении. Он всем раздает указания, но не начальственным тоном, сопровождая их разными шуточками, тормошит меня, расспрашивает об университете, о жизни в Нидерландах, о том, что мне больше всего понравилось в Риме, а узнав, что я обожаю итальянскую кухню, говорит, что мне крупно повезло – их клиника получила какую-то награду за качество питания пациентов.

– Я лично выбрал вам обед из нашего сегодняшнего меню, – сообщает мне Асиано, пока я устраиваюсь на кровати. – Надеюсь, вам понравится. Но чашечку эспрессо, к сожалению, пока предложить не могу. Мы все еще наблюдаем за вашими показателями, поэтому кофеин лучше исключить. Но как только вас выпишут, вы сможете зайти в кафе на первом этаже в главном корпусе – у них самый вкусный кофе в округе, за ним даже здоровые сюда приходят!

Я щурюсь, слушая, поддавшись своему воображению. Если представить на Асиано халат чуть другого кроя, чем этот, надетый поверх голубой рубашки с темным галстуком, а на голове – белоснежный колпак, то он легко сойдет за шеф-повара какого-нибудь известного итальянского ресторана. Почему-то я представляю, как его крепкие руки, держащие блок для записей и ручку с логотипом клиники, раскатывают тончайшее тесто для пиццы, поливают его соусом и кладут сверху восхитительную начинку. Но колпака нет, и в крупных каштановых кудрях, наполовину уже седых, играет весеннее солнце, а рука быстро делает на бланке какие-то пометки. Доктор молод для седины, я бы дала ему сорок с небольшим, а по глазам так все двадцать – они так и искрятся.

Асиано так расхваливает и клинику, и кафе, что я даже не сразу улавливаю остальной смысл разговора. Потом спрашиваю:

– Меня что, сегодня не отпустят?

– Я решил оставить вас до утра, – отвечает он, и я не слышу в его голосе ни сожаления, ни извинения, только спокойную уверенность, какой обладают профессионалы с опытом. – Некоторые травмы головы могут проявиться не сразу, а через несколько часов или во время сна, поэтому будет надежнее, если вы одну ночь поспите здесь. Если вдруг что, я сразу прибегу вас спасать, обещаю. И еще весьма желательно, чтобы завтра вас кто-нибудь забрал и сопровождал в течение дня.

Я отвечаю, что в одиннадцать у меня самолет и я едва успею заехать за вещами, но я наберу 112 [4], если вдруг что. После этого Асиано уходит, и я остаюсь в блаженной тишине, одна в просторной палате с большим окном. Наконец-то пригодилась моя элитная страховка – хоть отлежаться можно с комфортом. Сквозь чистые, почти невидимые стекла светит яркое солнце, пахнет свежим бельем и лавандовым мылом, высокое голубое небо чертят самолеты. От утреннего дождя не осталось ни облачка. Обидно такой классный день, да еще в Риме, провести на больничной койке, но что поделаешь. Я собираюсь позвонить Герцен и рассказать ей о случившемся, потом решаю, что это может подождать. Как раз приносят обед – тарелку зеленых гноччи в сырносливочном соусе, яркий овощной салат и даже маленькую порцию тирамису на десерт. Асиано не соврал и не преувеличил – все действительно вкусное и красивое, и после утренних мучений еда придает мне сил, поднимает настроение. Потом я отыскиваю в своих вещах телефон, но не успеваю проверить сообщения, как раздается входящий звонок и всю палату заполняют вопли.

– Сэйнн! Сэйнн, это ты? С тобой все в порядке?!

– Привет, Хэйни. – Я перекладываю телефон в здоровую руку и устраиваюсь поудобнее. – Все хорошо, а в чем дело?

Думаю: черт, я же просила их никому не звонить!

– Не ври мне! – кричит сестра. – Я всегда чувствую, когда с кем-то из семьи что-то не так. Где ты?

– В клинике. – Мне неохота сочинять другую версию.

– О-о-о, и ты это называешь «все хорошо»? Что случилось?!

– Да ничего страшного, меня машина сбила.

– Что?!

– Хэйни, пожалуйста, перестань так орать. Иначе у меня взорвется мозг, и тогда меня точно не спасут.

Я в двух словах рассказываю ей о происшествии, но не говорю о чужих воспоминаниях – Хэйни и без этого начинает всхлипывать.

– Кошмар! Сэйнн… мы могли тебя потерять…

– Мама бы вздохнула с облегчением.

– Не говори так!!!

– Ты знаешь, что это правда. Хэйни, со мной все в порядке. С моей бездушностью в комплекте идет железное здоровье, так что в итоге пара царапин и куча бумажной волокиты со страховкой. И скорее всего, я опоздаю на самолет, потому что меня выпишут только завтра утром.

– Я приеду в аэропорт тебя встречать и побуду с тобой дома.

– Не выдумывай. У тебя практика, а я отлично доберусь на такси. А вечером заедет Карел и проверит, жива ли я.

– Пф-ф-ф! Карел такой же, как и ты, и он не позаботится о моей сестренке как надо!

– Но он подбросит меня на вечеринку, а это все, что я от него хочу. Ладно, не все, но остальным мы займемся позже.

Хэйни смеется, уже немного успокоившись.

– Ты невозможная, Сэйнн. Иногда мне хочется тебя задушить, но я все равно тебя обожаю! Тогда я ближе к выходным зайду, ладно? И печенье принесу.

– О’кей, мисс Солнечный Лучик. Если с печеньем, то приходи. До скорого.

То, что моя сестра лампирид, я поняла, как только узнала о них от Герцен, – все сошлось до мелочей. В детстве Хэйни мечтала изобрести лекарство от всех болезней (в то время кухня у нас почти каждый день была забрызгана фруктовым соком или лакричным сиропом), в школе работала волонтером в доме престарелых и в приюте для животных, а теперь собирается работать в сфере медицинских биотехнологий. Не исключено, что лекарство от всех болезней она все-таки изобретет. По крайней мере, морковно-апельсиновый мармелад в ее исполнении в детстве мне нравился.

Двое и больше дискордов в одной семье рождаются очень редко, и вообще непонятно, как работает наша генетика, – у двух родителейдискордов могут быть совершенно обычные дети и внуки, а потом, через несколько поколений, тьма проявится в ком-то из потомков. Хэйни совсем не мешает то, что я дискорд, – она так и сказала Герцен, когда та пришла к нам домой, чтобы поговорить с моей мамой и окончательно убедить ее в том, что старшая дочь – бессердечный монстр. Впрочем, мама и так не сомневалась.

Печать на запястье

В тот день дождь начался, когда я вышла из дома.

Я могла переждать – у меня в запасе было еще целых полчаса, а пропитка на моей старой дешевой куртке совсем истончилась, поэтому на уроках я часто сидела с мокрыми рукавами. Но я знала, что мать расстроится, если я вернусь. Не то что бы меня это волновало, просто мне не хотелось лишний раз с ней встречаться, что в последнее время было нетрудно. Сегодня она всего дважды выходила из комнаты. Один раз – чтобы проводить Хэйни, которую одна из маминых подруг забрала на прогулку вместе с двумя своими детьми, и второй раз – чтобы швырнуть на кухонный стол передо мной письмо в длинном белом конверте, надорванном с края, и молча уйти, пряча опухшее от слез лицо за спутанными сальными волосами и оставляя за собой шлейф горького запаха – пота, сигаретного дыма и дешевого стирального порошка с лимонным ароматом. Запаха безнадежности. Она, как всегда, не проверила, позавтракала ли я. Сложно назвать завтраком сухие хлебцы и чашку какао из порошка, растворенного кипятком. Я не спрашивала, когда в доме наконец появится нормальная еда, я вообще ничего не спрашивала – торопилась поскорее уйти. Спрятав письмо поглубже в школьный рюкзак (наверное, все равно промокнет), я натянула куртку и вышла, как обычно хлопнув дверью, – отец уже не услышит, но все равно это приятно. Когда я хлопала дверью, содрогался весь наш старенький двухэтажный дом, и меня не покидала надежда, что однажды он рухнет совсем. Когда я спускалась с крыльца, первые холодные капли упали мне на плечи. За прошедшие две недели дождь лил уже много раз, а во дворе все еще пахло гарью. Может, тут теперь так будет пахнуть всегда.