Мария Линдэ – Сияние твоего сердца (страница 10)

Кто я? В каком смысле? Конечно, я давно поняла, что сильно отличаюсь от других детей. Девиантное поведение. Но если все мои драки в детском саду и в школе со временем могут забыться, то смерть Виктории мне не забудут никогда. После того дня отец еще сильнее замкнулся в себе, так что я не соврала, сказав, что долгое время его почти не видела – он уже очень давно не работал, но все равно редко выходил из своей мастерской. Может ли Герцен знать про Викторию? Про то, что случилось на самом деле? Я думала об этом, и мне впервые стало по-настоящему страшно. Я почувствовала настоящий, глубокий, звериный страх, который гонит вперед оленя, преследуемого стаей волков. Вдруг меня все-таки признали ненормальной? Вдруг сейчас сюда ворвутся санитары, чтобы увезти меня в клинику, из которой нет выхода?

Но ничего такого не произошло, Герцен по-прежнему смотрела на меня с улыбкой и не спешила никого звать.

– Дай мне свою левую руку.

Она протянула свою, с длинными изящными пальцами, украшенными парой тонких колец. Я помедлила, но потом все же вложила свою ладонь в ее, готовая в любую секунду вырываться и бежать.

– Смотри.

Пальцами другой руки она оттянула рукав моей футболки, обнажив запястье. Там над венами на бледной коже темнело пятно размером с пятицентовую монету, по форме напоминавшее сердце. Оно было там сколько я себя помню.

– Ты знаешь, что это?

Я помотала головой:

– Мама говорит, что это родимое пятно, ничего особенного.

Теперь Герцен смотрела на меня так, будто задала задачу на сообразительность.

– Я думаю, ты уже заметила, что это не похоже на родимое пятно. А на что похоже, Сэйнн?

На самом деле догадка у меня была, но она казалась мне нелепой. Это похоже на печать. На какую-то метку вроде татуировки или несмываемого штампа. Но мне никогда не делали татуировок, а на все мои расспросы мама отвечала, что это просто родинка и хватит уже болтать глупости.

– Это Сердце хаоса. Печать богини Дискордии. – Герцен отпустила мою руку. – Ты с ней родилась. Эта метка – знак тьмы, что живет в твоем сердце. Когда тьма вырывается наружу, люди рядом с тобой ее чувствуют, и поэтому происходят плохие вещи.

Печать богини? В своей семье и воскресной школе я слышала только о Богоматери, Деве Марии, а истории о древних богах отец называл глупыми языческими суевериями.

– Ты дискорд, – впервые произнесла она для меня это новое, красивое слово. – Потомок Дискордии, древней сущности, которая всюду несет разлад, ссоры и тьму. Из-за нее люди обижают и предают близких, начинают войны и совершают ужасные поступки. Дискордия не ищет выгоды или славы – она сеет хаос просто потому, что такова ее природа. Твоя природа, Сэйнн. Поэтому иногда ты злишься на мир и хочешь его разрушить. Ты научилась манипулировать людьми и врать так, как смог бы не каждый взрослый, у тебя прекрасные отметки в школе, и тебе почти без труда дается любое дело, особенно точные науки и спорт. Тебе не мешают чувства, и ты способна сосредоточиться на цели, пока не добьешься ее. А если тебе что-нибудь нужно, то тебя никто и ничто не остановит.

Она замолчала, и я молчала, обдумывая услышанное. Идя на встречу, я готовилась выслушать слащавую беседу от какого-нибудь очередного «специалиста», лекцию о хорошем поведении, или, может быть, снова угрозы про больницу. Но не такое. И ответ, полученный так неожиданно, породил еще больше вопросов.

– Значит, я не человек?

– Не совсем. У тебя человеческое тело, хотя и более крепкое, чем у людей, но нечеловеческая сущность. Ты хаос в людском обличье, можно сказать.

– И я сильнее людей?

Доктор вздохнула, как мне показалось, с тревогой – я распознала ее по какой-то особенному, болезненному напряжению во взгляде.

– Да и нет. У тебя есть преимущества, но есть и ограничения. Ты не умеешь дружить, испытывать привязанность и вообще глубокие чувства. Ты не умеешь любить, Сэйнн, поэтому боль от потери родных тебе людей или их предательства тебя не коснется, но и радость оттого, что они рядом, – тоже.

Тоже мне проблема!

– Ну и что? Я не хочу, чтобы мне кто-то был нужен настолько, чтобы я без него страдала. Как мама сейчас. Она не ест, не спит ночами или спит целый день, а еще не моется по несколько дней. По-моему, это ужасно. Любить кого-то – ужасно утомительно.

Герцен кивнула:

– Да, чувства отнимают силы, особенно боль потери. Но твоя сила не сможет защитить тебя от всего. Она – обоюдоострый меч и может разрушить не только мир вокруг, но и тебя саму.

– И тогда… я умру?

– Ты можешь умереть, но я здесь как раз для того, чтобы не допустить этого.

– Как?

– Я могу сделать тебя почти человеком.

Она снова взяла меня за руку – легко, бесстрашно, поправила рукав. Что-то во мне кричало, молило, требовало – беги. Беги отсюда, или еще немного – и ты уже не сможешь убежать. Но я осталась. Мне нужны были ответы, и, чтобы получить их, приходилось хоть кому-нибудь верить. Потом, через несколько лет, я прочитала историю о скандинавском боге Тюре, который держал руку в пасти волка, и вспомнила этот момент, после которого на мне оказались золотые цепи, пусть невидимые, но крепкие.

– Через две недели я буду ждать тебя в Риме, – сказала Герцен. В ее голосе не было ни тени вопроса или неуверенности, она уже все решила за меня. – Там ты узнаешь гораздо больше о себе и познакомишься с другими дискордами. А на сегодня хватит. Тебе нужно отдохнуть и все обдумать, а мне еще нужно поговорить с твоей семьей. Погоди, где-то тут у меня была визитка такси…

Она нашла в сумочке визитку, потом взяла со стола трубку телефона и набрала номер. А я представила, как мы сейчас вместе явимся к нам домой, еще и без велосипеда. Интересно, что расстроило бы больше моего отца – что я порождение тьмы, или что я оставила здесь велик без присмотра и его стащили? К счастью, впрочем, я этого уже не выясню.

– У моей семьи нет денег на билет в Рим. – Я выбралась из полотенца, встала и взяла куртку. – И на такси тоже. Я поеду на велосипеде, он стоит снаружи.

Как-то совсем ненавязчиво Герцен забрала у меня куртку, зачем-то провела рукой по полам, по рукавам, потом вернула мне. И ответила:

– Велосипед мы заберем с собой, в машине должно быть для него крепление. А насчет денег не волнуйся – это в интересах многих людей, чтобы ты чувствовала себя хорошо. Так что поездка ничего тебе не будет стоить.

– Разве… уже многие знают о том, кто я?

– Кому надо – знают.

Я только хмыкнула и натянула куртку. Она была сухой и теплой, ни следа дождевой влаги.

Потом Герцен несколько часов подряд говорила с моей мамой за закрытыми дверями гостиной. Через некоторое время к ним позвали Хэйни, и остаток дня я провела в одиночестве – после разговора мама и сестра прятались в спальне, избегая меня, что меня полностью устраивало. На прощание Герцен дала мне хрустящий конверт из желтой вощеной бумаги.

– Здесь билеты, расписание транспорта и еще некоторые документы. И двести евро. Поездка уже оплачена, так что деньги на всякий случай, и они только твои. Еще там мой номер телефона. Его выучи наизусть – я знаю, тебе это нетрудно, ты хорошо запоминаешь точную информацию. Звони в любое время – если что-то пойдет не так или если тебе нужна будет помощь. Ровно через две недели я встречу тебя в аэропорту, отвезу в отель и мы обо всем поговорим.

Потом я обожала это ее «обо всем поговорим». Это означало, что мне не придется самой разбираться в своих проблемах.

Заняться в клинике совершенно нечем, поэтому я засыпаю уже часов в девять. Но во втором часу ночи меня будят:

– Сеньорита, вам нужно поставить капельницу.

Медсестра-итальянка, примерно моя ровесница, вкатывает в палату штатив с висящим на нем пакетом, в котором плещется бледно-желтый раствор. Голос у нее извиняющийся, даже растерянный, как будто она сама не понимает, зачем меня лечить, если я и так прекрасно сплю.

– Зачем? – спрашиваю я, зевая и с неохотой переключаясь на неродной язык.

– Пришли результаты анализов, и доктор Асиано сказал ввести вам лекарство для стабилизации электролитического баланса…

На последних словах я почти засыпаю, выставив из-под одеяла руку, в которой уже торчит катетер. Медсестра подключает капельницу, и вскоре я чувствую, как по венам струится прохлада. Это неприятно, как и необходимость лежать на спине с вытянутой рукой, но я все равно скоро проваливаюсь в сон.

Мне снится Герцен – как будто она здесь, в моей палате. На ней такая же, как и на мне, больничная рубашка в мелких ромбах, волосы, всегда аккуратно уложенные, растрепались и висят слипшимися прядями, как будто… в крови? Рубашка тоже заляпана темными пятнами, лицо бледное в свете ночника, но при этом какое-то очень спокойное, светлое, как у ангела.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я, думая во сне, что, наверное, кто-то все-таки сообщил ей о том, что случилось.

Она не отвечает. Лишь с улыбкой прижимает к губам палец с обломанным, окровавленным ногтем, а потом кладет ладонь мне на лоб, закрывая глаза.

– Спи, Сэйнн, – говорит она, и голос у нее ласковый, мягкий, совсем как тогда, во время нашей первой встречи. – Спи. Все будет хорошо.

Я не могу двинуться и не могу больше ничего сказать. По всему телу разливается тепло, похожее на весеннее солнце, которое заполняет каждую клетку. Мне так хорошо, как никогда в жизни, а потом вдруг становится очень страшно, и крик на секунду сжимает горло стальной клешней, но тут же отпускает, когда накатывает новая волна тепла. Я закрываю глаза, засыпаю и в ту ночь больше не вижу снов.