Мария Линдэ – Сияние твоего сердца (страница 40)

– И одной из этих существ была Дискордия?

– Да, – кивнула Герцен. – Но у вашей богини много имен, а ее предки восходят к первобытным тьме и хаосу. Дискордия – всего лишь имя, одно из многих. Сила, которая стоит за ним, намного больше его. Однажды она пришла в этот мир и потом передавалась из поколения в поколение. Иногда она скрывалась на целые столетия и потом проявлялась внезапно – как в твоей семье. Вас по-разному называли, и вам пришлось нелегко, даже если вы менее уязвимы, чем люди. У святой инквизиции дискорды считались отродьями дьявола, у арабов – воплощением злых духов, у северных племен – проявлением стихии и волей совсем иных богов. Но каким-то образом все говорили об одном и том же. Потому что тьма и хаос первоначальны, все остальное – их формы и воплощения, они со временем могут меняться.

За окном бархатная южная темнота пахла апельсиновым цветом и близким дождем, шумело море, и оно чувствовалось повсюду, в каждом глотке воздуха. После беседы мы пили лимонад на балконе и молчали. Я не умею болтать просто так, для удовольствия, Герцен знает об этом и не пытается вести беседы ни о чем.

– А вы верите в легенду об Элизе Черное Сердце? – спросила я, когда на дне моего стакана остались лимонная долька и два листка мяты. – В то, что дискорд может стать человеком? Или это… просто так, сказка?

Мне показалось, что я уловила в ее серых глазах проблеск какой-то непонятной радости. Как будто мой вопрос дал ей… надежду.

– А ты бы хотела стать человеком, как Элиза? – спросила Герцен, опуская свой стакан на низкий столик. Кубики льда звенели в стакане, выдавая легкую дрожь ее руки. – Если бы это и правда было возможно?

Я помотала головой:

– Нет. Не при таких условиях.

– То есть когда кто-то пожертвовал бы ради тебя своей жизнью?

На секунду мы обе замерли и посмотрели друг на друга сквозь сумерки. Ее бледная кожа сияла, как у ангела, как будто ее внутренний свет боролся с подступающей тьмой, моей тьмой. И он заметно померк, когда я ответила:

– Это как раз меня не волнует, доктор Герцен. Просто люди слишком слабые, и, если я стану человеком, я потеряю и деньги, и силу. Я не хочу быть слабой, быть чьей-то добычей. Я лучше останусь хищником.

Я никогда не ночевала у нее дома. Даже если мы засиживались допоздна, Герцен все равно потом отвозила меня в отель или на квартиру, а утром забирала – до тех пор, пока я немного не подросла и не выучила язык настолько, что могла сама ориентироваться в городе. Ментор обязан соблюдать дистанцию, ночевки были бы лишними.

Мы не друзья и не семья, мы просто союзники, связанные общими интересами, работающие вместе для того, чтобы моя тьма не разрушала все вокруг и не убила меня саму. Мы не равноправны в этой игре – я знаю меньше, а она, хотя и владеет информацией, не обладает силой. И у нее есть эликсир, мои Семь Золотых Цепей, мой поводок – невидимый, но короткий и крепкий, иногда я прямо-таки чувствовала его на своей шее. Каждый год тонкие пальцы моей наставницы надламывали при мне ампулу с солнечно-золотистой жидкостью, каждый раз я покорно подставляла руку под иглу. Герцен знала, что я могу взбунтоваться, и я это знала, и мы обе знали, что тогда будет. Мы никогда не играли на равных, и все же мне нравилось проводить с ней время, нравилось бывать у нее дома – здесь я могла быть собой и не прятаться. Теперь этого дома для меня не стало, и единственным существом в мире, готовым принять меня такой, какая я как есть, стала Дискордия. Все остальные явно не до конца понимали, с кем имеют дело.

Только кровные родственники

Дождь начинается, когда до нужной мне станции остается всего две. Струи падают на стекло вагона, деревья шумят, превратившись за пеленой воды в размытые зеленые пятна, и от этого весь пейзаж сливается в сплошной камуфляжный паттерн. Я знала, что промокну до нитки, как в тот день, когда мы с Герцен впервые встретились. Теперь я могла бы доехать на такси, могла бы даже купить любую машину в округе. Но я решила поехать на поезде, а потом пройтись. Мне надо было подумать.

Я не бывала в родительском доме с тех пор, как в тринадцать лет перебралась в Амстердам, а теперь поехала сюда, даже не зайдя к себе домой и уговорив Ливня ничего не спрашивать. Сначала мне самой нужно было найти ответы.

В нашем городке за это время мало что изменилось – те же старинные дома в центре у канала, кривые, подпирающие друг друга плечом, как компания друзей-пьяниц на выходе из бара, те же безликие квадратные новостройки на окраине и нависающие над ними два высотных крана, напоминающие цапель на болоте. По сути, это место и есть болото. Тихое, затхлое и безнадежное.

Пока я иду через знакомый район, дождь стихает, превратившись в мелкую морось. Так отчаянная истерика превращается в затяжное и нудное нытье. Пахнет сырой землей и навозом – странный запах в городе, но за ним поля с ровными, будто прочерченными под линейку рядами зеленых посевов и листовых овощей. Если доехать туда на велосипеде, то можно увидеть мельницы и грядки крупных огненно-красных тюльпанов. Идиллический весенний пейзаж, как на открытке. Скучища, одним словом.

Мать я застаю в нашем крохотном садике – она перебирает рассаду в ящиках, расставленных на стеллаже под навесом, выбирая, какие побеги высадить на грядку, а какие выбросить. Садоводством она занялась уже после моего отъезда – Хэйни нашла, буквально навязала ей это хобби, надеясь, что мать так будет реже уходить в себя и станет меньше курить. Не знаю, насколько это помогло, но масштабы ящиков впечатляют – тут на целую овощную лавку хватит. Подойдя ближе, я некоторое время стою у крайнего стеллажа и наблюдаю, потом говорю:

– Здравствуй.

Мать вздрагивает, роняет лопатку, та с противным скрежетом ударяется о край ящика и падает к ее ногам. В сонной дождливой тишине этот звук сродни грохоту от крушения самолета.

– Что тебе нужно?

Мать не отвечает на приветствие. Она смотрит не на меня, а под ноги, потом снова принимается перебирать стебли, будто надеется, что если меня игнорировать, то я исчезну. Но этот трюк еще ни разу не сработал. Я решаю не тратить времени, вынимаю из рюкзака часы и фото и протягиваю ей:

– У меня только один вопрос… Ты что-нибудь из этого узнаешь?

Едва рассмотрев, что у меня в руках, она бледнеет и отшатывается, как будто я протянула ей отрубленную конечность. С впалых щек, и без того бледных, разом сходит вся краска, мать прижимается спиной к боковой стенке стеллажа, будто загнанная в угол, хотя я больше не делаю ни шага. Я наблюдаю и жду.

– Откуда это у тебя? – наконец спрашивает мать сдавленным голосом и отступает от меня еще на шаг.

– От знакомых, – отвечаю я. Мне не хочется упоминать того типа из кафе – новые лица только осложнят дело. – Мне нужно знать, те ли это часы, которые тебе подарил дед, и кто на фотографии. И как все это связано с Риккардо дель Оро. Тем итальянцем, который…

– …который убил сорок девять человек летом девяносто восьмого года, – очень тихо заканчивает за меня мать. Потом глаза ее вновь вспыхивают злобой. – Уходи, Сэйнн. Ты выпила достаточно моей крови, теперь оставь меня в покое.

– Хорошо. Я уйду и обещаю больше никогда сюда не возвращаться, если ты мне все расскажешь.

Она молчит и только смотрит на меня, как героиня фильма «Воспламеняющая взглядом». Одежда на мне не вспыхивает, но я тоже начинаю злиться. Я должна узнать ответ прежде, чем произойдет что-то необратимое.

– Я пришла сюда не плакать на твоем плече, – говорю я. – Если ты смотрела новости последние пару дней, то, наверное, заметила, что происходит. Несколько людей погибли, и никто толком не знает почему. Так вот. Можешь ненавидеть меня, но если тебе не плевать на всех остальных, лучше расскажи мне все, что знаешь. Потому что я все равно выясню, но на это уйдет время, и следующие жертвы будут на твоей совести. Так что?

Выцветшие глаза цвета линялой джинсы смотрят на меня все так же в упор, со жгучей ненавистью.

– Ты монстр, Сэйнн. Порождение монстра.

– Не знала, что ты такого мнения о папочке.

– Заткнись! – вскрикивает она и снова делает шаг назад, но отступать уже некуда, от неосторожного движения один горшок падает и разбивается, черная влажная земля летит во все стороны. – У Андриса была только она дочь, и это Хэйни. Твой отец – Риккардо дель Оро.

Последние слова она произносит сдавленным шепотом – видимо, сообразила, что соседи могут услышать, а потом оседает прямо на землю, закрыв голову руками. Я наклоняюсь и отряхиваю с мокрых джинсов крошки земли, пока они не размазались. Я помогла бы ей подняться и войти в дом, но вряд ли она хочет, чтобы я ее касалась. Поэтому я выпрямляюсь и говорю:

– Я хочу знать все. После этого, обещаю, ты можешь забыть о моем существовании.

Мы сидим в гостиной у журнального столика – старого, с массивной дубовой столешницей и гнутыми латунными ножками в виде львиных лап. Этот стол стоял здесь, сколько я себя помнила, – говорят, он тоже принадлежал деду, он купил его у какого-то известного мастера. Стол совершенно не вписывается в интерьер из дешевой современной мебели, но он чуть ли не единственная во всем доме вещь, которая мне всегда нравилась, – есть в нем что-то дикое и загадочное.

Мать пьет воду из высокого стакана быстрыми, судорожными глотками. Мне она попить не предложила. Часы и фото лежат перед нами на столе, потом она берет снимок – брезгливо, двумя пальцами, как дохлую мышь, – и указывает на третью слева девушку с рыжей челкой и в яркой шелковой косынке.