Мария Линдэ – Сияние твоего сердца (страница 42)
Мать замолкает и долго сидит, уронив голову на руки. В тишине громко и противно щелкает стрелка настенных часов – как будто кто-то очень нервный заламывает пальцы, из кухни пахнет томатным соусом и кондиционером для белья. Густой, мягкий аромат дома окутывает меня, накрывает огромным тяжелым одеялом. Мне душно под ним и не терпится поскорее выбраться.
Риккардо дель Оро – мой отец. Странным образом меня это радует. И это многое проясняет – во всяком случае, то, что в этой семье я всегда чувствовала себя чужой.
– Те деньги, которые отец… твой муж незадолго до смерти снял со счета… Три тысячи евро. Ты знаешь, на что он их потратил? – спрашиваю я, прервав тишину.
Мать вздрагивает, трет пальцами виски, глядя прямо перед собой. Осторожно поворачивает голову:
– Нет. Андрис сказал, что вложил их в новый бизнес, что решил работать с командой подрядчиков. Я была зла на него, конечно, – мы очень нуждались в деньгах – и потом даже искала в его мастерской счета, договоры, пыталась узнать, кому он заплатил эти деньги и не удастся ли их вернуть. Но ничего не нашла, со мной тоже никто не связывался… А я была не в состоянии всем этим заниматься. Я жить не хотела, Сэйнн…
Я отворачиваюсь, когда она вытирает ладонью слезы с бледных щек. Мне ее не жаль. Она всю жизнь считала, что я – причина ее несчастий. Не брак с человеком, которому она не могла довериться и который годами просто ничего не делал, не жизнь в маленьком городке, где нет нормальной работы, тогда как тетя много раз предлагала ей переехать в Леуварден. Мать зовет меня монстром, и она права, но ведь она даже и не пыталась обращаться со мной по-человечески.
– Ты еще что-нибудь можешь вспомнить о Риккардо? – спрашиваю я. – Он с кем-нибудь разговаривал в тот вечер? К вам кто-нибудь подходил, пока вы были в баре?
– Нет. – Она снова упирается взглядом в стену напротив. – Но я помню, что кто-то ему звонил. Мобильные телефоны тогда были редкостью, и у него был с собой телефон – тонкая черная «раскладушка», безумно дорогая. Вроде бы звонок был от его босса и речь шла о каком-то испытании. Но, честно говоря, я не хочу этого знать.
Она все так же неподвижно сидит, уставившись в одну точку, когда я кладу на стол перед ней связку ключей от дома и иду к дверям. На пороге оборачиваюсь, вспомнив, как знаменитый инспектор Коломбо, еще одну вещь:
– То кафе, в котором ты работала и где вы встретились… Как оно называлось?
Мать вздрагивает и поднимает голову. Секунду мне кажется, что она ничего не скажет, но потом она отвечает:
– «Эрис». Оно тогда было новым и сразу стало модным. Даже не знаю, есть ли оно теперь.
Мне даже не надо знать адрес, хотя заведений с таким названием, наверное, немало. Именно это кафе я видела перед тем, как растянуться на асфальте. Там, в воспоминаниях, когда-то принадлежавших Риккардо, я слышала знакомый женский голос. Голос моей матери.
Кажется, я стою слишком долго, и мать смотрит на меня – сначала с вопросом, потом с нарастающей тревогой. Я быстро ухожу не прощаясь.
Отец очень следил за своим велосипедом, регулярно протирал его тряпкой, смазывал цепь и шарниры, менял изношенные детали. И его выводило из себя, когда я бросала свой детский велик где попало – иногда в траву, иногда просто прислонив к стене дома. Он не знал, конечно, что я часто так делаю именно для того, чтобы его позлить. Замыкать велосипед в Нидерландах привыкаешь очень быстро, даже если отходишь всего на минуту. За год в стране пропадает более ста тысяч железных коней, а в Амстердаме и некоторых других больших городах кража велосипеда – самое частое преступление, поэтому замок нередко стоит почти как сам байк. У отца был как раз такой – толстая металлическая цепь в виниловой обмотке и крепкая защелка. Отомкнув замок, отец наматывал цепь под сиденьем и снова замыкал, так ее почти невозможно было потерять во время поездки. Все это он долго и нудно мне объяснял, когда я получила свой первый подержанный Wheeler для поездок в школу:
– Ты должна научиться беречь свои вещи, Сэйнн. Мы не сможем покупать тебе новый велосипед каждую неделю, поэтому следи за ним – всегда замыкай, а перед тем как ехать, закрепляй замок. Никогда не оставляй его в корзине или на руле – так он может выпасть или его могут украсть.
Когда он в третий раз долго и обстоятельно демонстрировал мне, как обращаться с замком, мне захотелось накинуть эту цепь на его толстую красную шею, замотать потуже и соединить концы защелки, а ключ выбросить. Но я заметила, что соседка вышла на порог и смотрит на нас, поэтому просто кивнула.
Отец не переставал сетовать на то, как быстро мои вещи ломаются и изнашиваются. В моей комнате часто перегорали лампочки, даже энергосберегающие, останавливались часы, а новая одежда буквально превращалась в клочья за пару недель. Вещи будто чувствовали мою тяжелую, деструктивную энергию. Отец не уставал напоминать мне о том, как дорого я обхожусь семье, включая воду для душа, который я любила принимать, и электричество для лампы, при которой я читала до поздней ночи.
– Составь список, сколько я тебе должна, – сказала я ему однажды, после того как он наорал на меня за сломанный карандаш. – Я отдам тебе деньги, как только начну работать.
Он только фыркнул и ушел в свою мастерскую, и я тоже ушла, хлопнув дверью погромче – я знала, что он услышит и его это разозлит. А через два месяца его не стало. Когда я поняла, что случилось, то первое, о чем подумала, – хотя бы за электричество мы в расчете.
Теперь мать вряд ли заметит, что на связке нет одного ключа – от гаража. Хотя я пообещала ей покинуть этот дом навсегда, в этот, последний раз я не спешу уходить. Я стою напротив дома под старой липой, в темноте, пронизанной дождем, и терпеливо жду. Наконец все окна с этой стороны дома гаснут – значит, мать ушла в спальню или ванную. Тогда, стараясь держаться в тени деревьев, я пробираюсь к гаражу и после недолгой возни открываю его. Я помню, как поднять старые ворота, чтобы их не заклинило, – у отца это редко выходило, он смешно ругался при нас, детях, заменяя нецензурную брань обычными словами, и бежал в свою мастерскую за масленкой.
Велосипед все так же висит на дальней стене. Черная краска с рамы местами облезла, руль и педали покрылись ржавчиной и тускло блестят в свете фонарика на смартфоне, но сомнений нет – это тот самый велик. Мать сохранила его, и, судя по состоянию, велосипедом не пользовались уже много лет.
Замок, уже совершенно ржавый, все так же намотан под сиденьем, винил потрескался, обнажив крепкую цепь. Ключ был только у отца, и после того, как его связку покорежило от высокого разряда, скорее всего, замок не открывали. Велосипед простоял тогда в узком проходе между домами почти неделю, прежде чем его заметил кто-то из соседей и завел во двор. Каким-то образом за все это время велик не угнали – все-таки городок у нас маленький, новости разносятся быстро, и вряд ли кто-то хотел тогда приближаться к нашему дому. Но, если отец действительно собрался уезжать, а потом что-то забыл и вернулся к дому, он бы обязательно замкнул свой велосипед. Или он просто не успел это сделать, когда кинулся спасать Ливня? Но, стоя в этом проходе, он бы его не увидел, для этого ему пришлось бы вернуться во двор, а значит, оставить свой драгоценный велик без присмотра.
Я закрываю гараж и бросаю ключ в сточную канаву, он звякает, исчезая в темноте. И ухожу не оглядываясь. Дождь усиливается, превращаясь в потоки, я иду сквозь него, сквозь холодную черноту в желтых полосах уличных фонарей, как сквозь ясный день, – тьма, что клубится в моем сердце, намного чернее той, что вокруг.
Уже на вокзале я пишу Ливню: «Ты дома?» – и он отвечает через пару секунд: «Приезжай».
Занимательная генетика
«…Риккардо дель Оро с юности вращался в криминальных и оккультных кругах и, по словам знакомых, считался одиноким волком. У него было много поклонников и большая сеть связей, но не было ни близких друзей, ни постоянной девушки, ни напарника. Он не раз привлекал к себе внимание полиции и дважды представал перед судом – один раз за изнасилование, а второй – за кражу редкой коллекции гравюр, но в обоих случаях обвинение сняли, не собрав достаточно доказательств…
…Родители Риккардо погибли в автокатастрофе, когда ему было девять лет. До двенадцати он жил в приюте для детей с проблемами социальной адаптации, спонсируемом организацией «Рассвет», и считался одним из самых трудных подопечных. Потом его нашли и забрали к себе дальние родственники (источник не указан 236 дней), и о последующих годах его жизни, вплоть до самого преступления, практически нет достоверных сведений…
…Мотивы, которые привели к массовому убийству, до сих пор до конца не выяснены. Следствие рассматривало версию, что Риккардо так отомстил за годы, проведенные в приюте, где, по некоторым сведениям (источник не указан 372 дня), постоянно терпел издевательства и насмешки как со стороны других детей, так и со стороны персонала. Также двое его знакомых, пожелавших скрыть свои имена (источник не указан 465 дней), сообщили полиции, что Риккардо незадолго до трагедии упомянул, что готовится к важному экзамену, и видели у него кольцо с черным бриллиантом, которое он назвал самым дорогим подарком в своей жизни, судя по всему, имея в виду не цену изделия, а что-то еще. В связи с этим одна из версий случившегося – что он совершил преступление как часть инициации в члены некого темного культа…»