Мария Лиэль – Хроники Катарины. Том 1 маяк ложного спасения (страница 1)

Мария Лиэль

Хроники Катарины. Том 1 маяк ложного спасения

Глава 1. Последний рассвет

Рассвет не принёс света – только тусклое, болезненное свечение, просачивающееся сквозь пелену низких туч. Башни города, высившиеся на горизонте, казались зубьями гигантской пасти, готовой сомкнуться.

Катарина стояла у узкого окна каменного дома – их жалкого убежища, спрятанного в лабиринте узких улочек у гавани. Сырой воздух пробирал до костей, а запах плесени, пропитавший стены, напоминал о безысходности.

Рядом на ветхой кровати спал Габриэль. Он лежал на боку, подложив руку под голову, и даже во сне его плечи оставались напряжёнными. Ему было двадцать пять, но из‑за худобы и острых скул он выглядел моложе. Тёмные волосы упали на лоб, скрывая шрам над левой бровью – след давней драки. Пальцы слегка подрагивали, будто во сне он всё ещё перебирал планы побега.

Катарина долго смотрела на него, впитывая эти последние мгновения покоя. Затем, сглотнув ком в горле, коснулась его плеча:

– Пора. Если мы не уйдём сейчас, нас найдут.

Он открыл глаза – серые, как утреннее небо, – и улыбнулся. Улыбка вышла бледной, вымученной, но всё равно согрела её на миг.

– Мы успеем, – прошептал Габриэль. – Я договорился с рыбаком – он переправит нас через залив. К полудню будем уже на той стороне. Новая жизнь, Катари…

Она села рядом, осторожно погладила его по щеке. Его кожа была холодной. Слишком холодной.

– Ты дрожишь. Тебе плохо? – тихо спросила Катарина.

– Просто ночь была сырой, – отмахнулся он. – Ничего, на море станет легче. Представь: солёный ветер, чайки, рыбацкие сети… Мы снимем домик у воды. Ты будешь рисовать, я – чинить лодки. И больше никаких пряток.

Он взял её руку, прижал к груди. Катарина замерла, не решаясь сказать то, что должна.

– Габриэль… Я должна тебе кое‑что сказать, – нерешительно начала она.

– Что? Что ты передумала бежать? – улыбнулся он.

– Нет, – Катарина покачала головой и опустила взгляд. – Я… Я беременна.

Его лицо на мгновение застыло. Затем глаза расширились, а губы дрогнули в не верящем смехе.

– Беременна?.. Катари, это… это же чудо! Наш ребёнок. Наш! – он притянул её к себе, поцеловал в висок и зашептал: – Теперь мы точно успеем. Мы обязаны успеть. Я не позволю, чтобы с вами что‑то случилось. Слышишь? Ни за что.

Катарина кивнула, пряча слёзы. Он не знает, насколько мы близки к ловушке. Не знает, что за нами уже идут.

Они собирали скудные пожитки в молчании, нарушаемом лишь скрипом рассохшейся мебели и их прерывистым дыханием. Катарина спрятала в складках платья маленький медальон с прядью волос матери. Металл холодил пальцы, словно предупреждая.

«Всего несколько часов – и мы будем свободны. Море, новый город, жизнь… Просто дышать без оглядки, без страха в каждом звуке…»

Пристань встретила их гнилостным запахом тины и мёртвой рыбы. Доски под ногами скрипели и прогибались, будто вот‑вот провалятся в чёрную воду, где плавали обрывки сетей и мусор. Ржавые цепи, свисающие с кольев, позвякивали на ветру, как кандалы. Вдалеке маячил силуэт рыбацкой лодки – их надежда. Но между ней и беглецами лежали десятки ярдов предательского пространства: ни укрытия, ни тени. Только мокрые камни, покрытые склизким мхом, и запах смерти, пропитавший всё вокруг.

Катарина сжала руку Габриэля. Он почувствовал её тревогу, обернулся:

– Всё будет хорошо, – успокаивающе произнёс он. – Рыбак ждёт. Он не обманет.

Она кивнула, но сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышен на всю пристань.

Они сделали шаг вперёд. Второй. Третий.

Из‑за угла склада появились фигуры в стальных нагрудниках. Шлемы скрывали лица, но блеск глаз за решётками забрал был холоден и беспощаден.

– Стоять. Именем инквизиции, – глухо прозвучало из‑под шлема.

Габриэль мгновенно заслонил Катарину собой. Его рука метнулась к поясу – но ножа там не было. Он оставил его в убежище, чтобы не провоцировать.

– Уходите, – твёрдо сказал Габриэль. – Мы никому не причинили зла. У нас… у нас будет ребёнок. Отпустите нас.

Смех стражника прозвучал как скрежет железа по камню.

Старший стражник сделал шаг вперёд, его голос хриплый, властный произнес:

– Молчать, еретик! Вы обвиняетесь в сговоре с нечистыми силами и осквернении святых мест. Эта женщина, – он ткнул пальцем в Катарину, – известна как ведьма, обращающая людей в слуг тьмы. А ты, – он перевёл взгляд на Габриэля, – укрывал её, помогал ей, значит, виновен не меньше.

Катарина воскликнула дрожащим, но твёрдым голосом:

– Это ложь! Мы просто хотели начать новую жизнь. Мы не сделали ничего дурного!

Старший стражник посмотрел на нее презрительно:

– Не лги перед лицом правосудия. Свидетели видели, как ты шептала заклинания у колодца святого Марка. Вода в нём после этого стала чёрной, а трое детей заболели на следующий день.

– Вы верите каким‑то сплетням? Она даже не была у того колодца! Мы всё время были вместе, в городе. Спросите хоть кого‑нибудь!

– О, мы уже спросили. – Сказал другой стражник с издёвкой – И люди говорят, что видели, как она касалась рукой больного ребёнка – а на следующий день он умер. И что ты, – стражник ткнул пальцем в Габриэля, – прятал её в заброшенной часовне, где нашли следы тёмных обрядов.

Катарина заломила руки в отчаянии:

– Следы обрядов – это просто свечи и цветы! Мы молились за спасение, а не творили зло!

– Довольно лжи. Ваша судьба уже решена. Инквизиция вынесла приговор: сожжение на площади завтра на рассвете. А если будете сопротивляться – умрёте здесь и сейчас.

Первый удар был быстрым. Меч сверкнул в тусклом свете, вонзаясь в грудь Габриэля. Он вздрогнул, глаза расширились от боли и недоумения. Кровь хлынула изо рта, алая, густая, и потекла по серой ткани рубашки, расползаясь тёмным пятном.

– НЕТ! – крик Катарины, полный отчаяния, потонул в лязге оружия, в топоте сапог, в хриплом дыхании стражников.

Габриэль покачнулся. Он успел бросить на неё последний взгляд – полный любви и невысказанной мольбы.

– Беги… Спаси… его, – почти неслышно прошептал он.

Он упал на колени, затем навзничь. Тело дёрнулось и замерло.

Чьи‑то грубые руки схватили Катарину за плечи, рванули назад. Она сопротивлялась, кричала, пыталась вырваться, но её держали крепко.

Последнее, что она увидела, – как двое стражников подхватили тело Габриэля за руки и поволокли по булыжникам. На сером камне остался алый след, тянущийся за ними, как кровавая нить судьбы.

Рассвет окончательно померк. Тучи сомкнулись над городом, и первые тяжёлые капли дождя упали на землю, смешиваясь с кровью.

«Свобода… Море… Всё превратилось в пепел. И в эту кровь на камнях. Но я запомню. Я не забуду. И они заплатят. За нас. За нашего ребёнка. За всё».

Стражники тащили её прочь, а она всё смотрела назад, пока силуэт Габриэля не исчез за поворотом, а кровавый след не размыли капли дождя.

Глава 2. Сырая камера

Темница встретила Катарину ледяным молчанием и смрадом, от которого перехватывало дыхание. Её швырнули вниз по ступеням – она кубарем скатилась в кромешную тьму, ударяясь о каменные выступы. Последнее, что она увидела перед тем, как дверь захлопнулась с грохотом, от которого содрогнулись стены, – тусклый отблеск факела и ухмылку стражника.

Теперь она сидела в углу, прижав колени к груди, пытаясь сохранить хоть крупицу тепла. Каменный пол был холоден, как лёд, и сквозь тонкую ткань рубахи пробирал до самых костей. На запястьях – ржавые цепи, их края врезались в кожу, оставляя багровые полосы, местами уже подсохшие, местами – кровоточащие. Металл пах ржавчиной и чужой болью.

Камера была крошечной – не больше трёх шагов в длину и двух в ширину. Стены из грубо обтёсанного камня, покрытые пятнами плесени и высохшими потеками воды. В одном углу – груда гнилых соломенных ошметков, когда‑то служивших постелью. В другом – ведро с мутной жидкостью, от которой несло мочой и разложением.

Вверху, под потолком, узкое зарешёченное окошко – не для света, а для того, чтобы узник чувствовал себя погребённым заживо. Сквозь щели проникал туман, стелился по полу, окутывал ноги, словно пытался укрыть её от холода, но лишь усиливал ощущение сырости и безысходности.

Катарина выглядела так, будто сама стала частью этой камеры – бледная, почти прозрачная, с тёмными кругами под глазами. Её тёмные волосы, прежде аккуратно собранные, теперь спутались, прилипли к лицу, испачканному грязью и засохшей кровью. Рубашка, когда‑то белая, превратилась в лохмотья, пропитанные потом, кровью Габриэля и сыростью темницы. На груди – тёмное пятно, будто печать её вины, хотя она знала: вины нет. Есть только боль.

Она не ела со вчерашнего дня. Голод точил изнутри, но мысли о пище казались чужими, далёкими. Всё, что занимало её разум, – это тепло под ладонью, едва заметное движение внутри. Ребёнок.

Катарина медленно провела рукой по животу. Лёгкое прикосновение, полное нежности и боли.

«Габриэль… Он не увидит, как она растёт. Не назовёт её Элиза».

Имя всплыло в сознании, как светлячок во тьме. Элиза. Она уже придумала его – тихое, светлое имя, которое могло бы стать началом новой жизни. Теперь оно звучало как надгробная молитва.

Звуки наполняли тишину, превращая её в живую, дышащую сущность. Монотонный стук капель, падающих с потолка на камень, звучал, будто часы, отсчитывающие вечность. Далёкие стоны других узников, приглушённые толстыми стенами, доносились словно голоса из иного мира – то ли призраков, то ли забытых снов. Время от времени раздавался скрип деревянных нар: Катарина пыталась встать, но тут же опускалась обратно – силы давно были на исходе.