Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 9)

Она брала уроки пения! Она ходила к педагогу, который брал пятьдесят крон за тридцать минут преподавания.

— Ну что вы, никакой он не бесстыжий. Он действительно безумно популярен. К нему ходят все-все, кто что-то собой представляет или хочет что-то представлять. Кстати, у него я и познакомилась с Камиллой Мартин.

Какие у нее планы на будущее? Пока что никаких. Пока еще рано об этом говорить. Может быть, поступать на вокальное отделение Музыкальной Академии. Через год или два.

Скоро я поняла, что если Нине Оман действительно чего-то не хватало, так это уверенности в себе. Что у нее замечательный голос, я чуть позже убедилась, когда она развлекала Юнаса забавными детскими песенками.

Мой сын был в надежных руках, погода стояла великолепная, и я решила отправиться в поход, который давно дразнил мое воображение. Я надела брюки и крепкие спортивные туфли и, судя по всему, сразу взяла приличный темп, потому что когда я проходила мимо усадьбы Ульссонов, Эрланд окликнул меня из буйно разросшегося сада:

— Эй! Ты куда это направляешься таким решительным шагом?

Он подошел ко мне, улыбаясь, и я подумала, что ему надо почаще улыбаться. Он казался гораздо моложе, так что седые волосы выглядели совершенно чуждо над этим высоким лбом и загорелым открытым лицом, словно они принадлежали другому человеку.

— Я хочу добраться до Черного Склона.

Он никак не отреагировал на эту фразу. Во всяком случае, не так, как я ожидала. Реакция последовала только тоща, когда я добавила:

— Ты не хочешь пойти со мной?

Его губы сжались в тонкую полоску.

— До Черного Склона? — медленно повторил он. — Да, конечно, почему бы и нет?

И не говоря больше ни слова, он ступает на тропинку, которая ведет напрямик через поле, мимо старой полуразвалившейся хаты и прямо в лес. Для лесной тропинки она достаточно широкая, но она так круто поднимается вверх в гору, что порой чувствуешь себя альпинистом, а под ногами все время скользят предательские камни и корни деревьев. Мне было нелегко поспевать за Эрландом, так что я не успела ни насладиться теплым запахом хвои, ни побеседовать со своим спутником.

Лишь иногда он останавливался, чтобы показать мне что-нибудь — глухаря, тяжело взлетающего на дерево, ужа, свернувшегося на дороге, бледно-розовые цветки линнеи[8] на болотном мху или косулю, стремительно убегающую в чащу.

Один раз я все-таки сказала, пытаясь завести разговор:

— Чувствуется, что ты привык ходить по лесу.

— Это моя работа.

И ни слова больше. Я поняла, что расспрашивать его бесполезно.

В конце концов среди деревьев показался красный домик. Это был низкий деревянный сруб с двумя дверями, выкрашенными черной краской. Я заглянула в одно из окон и попятилась, увидев за стеклом грубые металлические прутья.

— Эрланд, смотри! Это похоже… на тюремную решетку. Что это значит?

— Это значит, что надо надежно защитить свой чулан в таком диком месте. Но… что это? Неужели Наполеон живет здесь, в этом сарае?

Он наклонился и заглянул в другое окно. В помещении, похожем скорее на сеновал, несомненно кто-то жил. Здесь стояла незастеленная кровать, стул, стол, заставленный грязной посудой с остатками еды, а на перевернутом ящике примостился примус.

Мы оба невольно вздрогнули, когда Наполеон вдруг выскочил нам навстречу из какого-то своего укрытия. Несмотря на жару, он был все в той же толстой кожаной куртке и клетчатой кепке, что и в прошлый раз. Он оглядел нас своими любопытными темно-карими глазами, потом протянул мозолистую ладонь и энергично пожал руку Эрланду Хёку.

— Нет, ну надо же! Сам Эрланд Хёк в гости пожаловал! Да-да, я не удивляюсь, и конечно, рад снова тебя видеть, хотя бес его знает, разумно это или нет.

Я заметила, что Эрланд явно тронут таким сердечным приемом.

— Я… я рад, что дядюшка не гонит меня прочь без всяких разговоров. Я смотрю, дядюшка по-прежнему в добром здравии — ни на день не старше, чем тогда.

— Нет-нет, бес его знает, разумно это или нет. То что умерло, умерло навсегда, то что случилось, случилось, и теперь ничего уже не исправить, сколько в нем не копайся.

Но Эрланд уже не слушал его. Он обогнул густой кустарник у входа в сарай и вдруг замер, словно прирос к земле, уставившись на маленький домик на вершине горы.

Пожалуй, из всех заброшенных домов этот, примостившийся на холме среди леса, был самым красивым и одновременно самым мрачным. Рябины и молодые клены росли так близко к темно-красной внешней стене, что казалось, они поддерживают ее, а сквозь расположенные друг против друга окна с выбитыми стеклами видны были сосны по ту сторону дома.

— Ужасный вид, ничего не скажешь, — лопотал под ухом старичок, — но у меня не было никакого желания его ремонтировать. Да и зачем? Я никогда не обращал внимания на этого пьянчугу, пока он был жив, и не то, чтобы я особо боялся привидений, но спать в этом доме я бы по доброй воле не стал. А сарай крепкий и прочный, и там можно не опасаться взбалмошных неожиданных гостей и всяких прочих напастей.

Резкий старческий голос проникает сквозь разбитые окна, даже когда мы, открыв скрипучую дверь, заходим в маленькую четырехугольную комнату. Эрланд движется, как во сне, проводит рукой по грязным, покрытым плесенью обоям, останавливается перед старомодным резным косяком двери и перед пустой нишей, где когда-то, судя по всему, была печка.

— Чугунную печь забрал себе Манфред Ульссон, — сообщает Наполеон, наполовину просунув в окно свое остроугольное лицо. — Она теперь у него в Плоском Холме, вместе со старинным топориком. Этот старый черт, он ничего не боится. Но Лидия никогда ее не любила, уж можешь быть уверен. А что думает по этому поводу Агнес, сам черт не разберет.

Налево от входной двери и крошечного крыльца находится кухня. Одну стену целиком занимает большая беленая известью плита, а в каждой из трех остальных стен прорублено по окну. Там вроде бы должно быть светло и просторно, но на самом деле почему-то темно и душно. Темно потому, что крыша нависает низко над головой, а окна всего в полуметре от земли, темно потому, что рябины и сиреневые кусты почти полностью закрывают пустые оконные проемы, — там темно и жутко.

Из сиреневых кустов вдруг бесшумно выныривает Наполеон Линдвалль. Его глаза широко раскрыты от удивления и испуга.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть туда, куда смотрит он, и с ужасом вижу, что лицо у Эрланда стало неестественно серым. Он медленно опускается на холодную плиту и рыдает, закрыв лицо руками.

Это ужасное рыдание вырывается наружу из глубины и сотрясает его тело, словно судорожный припадок. Я хочу окликнуть его, я хочу утешить и успокоить его, но я знаю, что никакие слова не властны над таким безграничным отчаянием.

Стоя в темной кухне в Черном Склоне, где плач этого незнакомого мне человека звенит у меня в ушах и разрывает душу, где Наполеон, словно лесной дух, притаился в листве под окном, я начинаю смутно догадываться о том ужасном и непоправимом, что уже случилось однажды — и что постепенно начинает оживать.

Нежданные гости

Если по дороге в Черный Склон Эрланд был не особенно разговорчив, то на обратном пути он и вовсе молчал. И только когда нашим глазам открылись зеленые лужайки и поля Змеиного Озера, он покосился на меня и пробормотал:

— Можно, я зайду чуть попозже и… и все объясню?

— Конечно. Но, пожалуйста, не думай, что ты обязан…

— Я сам этого хочу. Хотя это долгая история. И не самое лучшее развлечение в праздничный вечер.

— Я жду тебя.

Но прежде, чем я услышала его рассказ, произошло еще немало разных событий.

Он появился около шести, в рубашке с серым галстуком и серой спортивной куртке. Юнас тут же забыл свое новое увлечение, Нину, и потащил его показывать свои любимые уголки в окрестностях. И только когда мы наконец уложили его в комнате с розовыми обоями и все по несколько раз зашли пожелать ему доброй ночи, мы смогли усесться на лужайке и насладиться этим удивительно теплым и солнечным вечером. Нина приготовила кофе, но поскольку она была стеснительна и с самого начала негативно настроена к этому непонятному незнакомцу, и поскольку он предпочел бы, чтобы она провалилась сквозь землю, разговор все не клеился. Помощь неожиданно подоспела на синем лакированном мотоцикле.

Бьёрн-Эрик краснел и заикался, но глаза его были уже совсем не так печальны, как раньше, когда он спросил Нину, свободна ли она и не желает ли прокатиться до хутора Сипе. Нина, судя по всему, абсолютно ничего не имела против и тут же побежала в дом за кофтой. В образовавшейся таким образом паузе Бьёрн-Эрик тут же поднял глаза на Эрланда и проговорил мрачно и сбивчиво:

— Ты… лучше бы ты держался подальше от этих мест. А я, как дурак, проболтался.

— Кому и о чем?

— О том, что ты здесь. Она стала просто на себя непохожа… Я думаю… я думаю, что она…

Тут появилась Нина, уселась позади него и обхватила его за талию своими тонкими руками. Уже заводя мотор, он крикнул:

— Я думаю, что она скоро будет здесь.

— Кто? — вырвалось у меня.

Но лицо Эрланда в этот момент казалось холодной загадочной маской. Он быстро поднялся и проговорил:

— Я немного пройдусь, если ты не возражаешь.

Это было похоже на бегство, хотя скорее всего это был просто способ овладеть собой. В любом случае, мне одной пришлось встречать Агнес Линдвалль.