Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 8)
— Его еще называют «бабушкин чепчик». Если смотреть на него вот так, то он похож на маленькую шапочку.
Юнас, вспомнив вчерашние развлечения, радостно схватил Эрланда за руку.
— Пойдем собирать р-ромашки. Я хочу р-ромашки.
Он потащил нас за собой в сторону большой усадьбы. Эрланд в белой рубашке с закатанными рукавами, загорелый и чуть расслабленный, уже не казался таким хмурым и замкнутым, как вчера.
— Вчера вечером мы учились произносить букву «р» в слове «р-ромашка», и вроде бы начало получаться, — сказал он.
Когда мы проходили мимо усадьбы, я заглянула сквозь разбитое окно в комнату и поежилась.
— Неужели ты здесь спал?
— Я не избалован. Крыша не протекает, у меня есть спальный мешок. И духовная пища там в избытке.
— Да-а, какие-то странные старинные книги. Ты не знаешь, кто жил здесь раньше?
— Это дом родителей Манфреда Ульссона. Его дедушка был самоучкой — очень интересный человек. Он был сектант и своего рода доморощенный спирит. Он рассказывал жуткие истории о привидениях, в которых сам от души верил.
Позади дома находился огромный скотный двор с рассохшимися дверями и пустыми стойлами, а за ним начинался склон, сплошь усыпанный ромашками. Юнас радостно кинулся вперед, а я проговорила несколько неуверенно:
— Я слышала, что в этом лене их запрещено собирать.
— Я не знал, — ответил он, и морщины на его лице как будто стали еще глубже. — Но я давно не был в этих местах, возможно, сейчас многое по-другому.
Я посмотрела ему в глаза и спросила напрямик:
— Как давно ты не был в этих местах?
Он не отвел взгляда, но смотрел скорее сквозь меня, чем на меня.
— Пятнадцать лет.
— Тогда тебе есть с чем сравнивать. Что-нибудь изменилось?
Он стоял и молчал — так долго, что я уже начала думать, что он не слышал моего вопроса.
— Все, — сказал он вдруг.
Я никогда не думала, что одно единственное слово может звучать так горько и печально. Но через секунду он пожал плечами и добавил:
— Хотя я с таким же успехом мог бы сказать «ничто не изменилось». Природа осталась прежней. Трава такая же зеленая, как и раньше, и на лугах цветут цветы, и вид с вершины горы такой же величественный и прекрасный, каким я представлял его себе все эти годы, и так же пахнет сиренью и травой, как тогда.
— А дома? — настаивала я. — Они были тогда обжитыми и ухоженными или…?
— Не все. Тот домик у въезда в деревню, как и тот дальний, у самого леса, уже тогда пустовали. Но здесь хозяйствовали родители Манфреда Ульссона, а в том доме, где сейчас живешь ты, жили тогда Наполеон и Лаге Линдвалль.
— А в Черном Склоне?
Я и не думала, что эти серо-голубые глаза могут вдруг стать черными, как название хутора, которое я только что произнесла.
— Какого черта…?
Он отшатнулся от меня, топча несчастные ромашки. Когда он снова заговорил, было заметно, что он уже взял себя в руки.
— Послушай, Пак, я не хочу тебя обманывать, но, понимаешь, чертовски сложно объяснить тебе все это, когда ты вовсе… Господи, куда подевался Юнас?
Сперва я подумала, что это просто маневр, чтобы уйти от разговора. Но когда я увидела, что цветочный склон отвесно переходит в глубокую ложбину и заметила, что красный костюмчик Юнаса уже не виднеется на склоне и нище не слышен его смех, я благословила обостренную чувствительность Эрланда, который уловил опасность гораздо раньше, чем я. Выкрикнув что-то про родник, он помчался вниз в долину, а я заковыляла следом, спотыкаясь на каждом шагу.
когда я, наконец, догнала его, он стоял, переводя дыхание, с Юнасом на руках. Впереди, всего лишь в метре от них, блестела зеркальная гладь воды маленького, почти круглого, черно-коричневого пруда. Вода была чистой и прозрачной, однако в смолянисто-черной глубине невозможно было разглядеть дно.
Юнас извивался на руках у Эрланда и тянул ручонку с зажатыми в ней цветами к неподвижной воде.
— Пить! Ломашка хочет пить!
— Ромашка, — автоматически поправил Эрланд и вытер свободной рукой пот со лба.
— Ромашка хочет пить. Юнас тоже хочет пить.
— Эрланд, ч-что… что это такое? Пруд, или лесное озеро, или что?
— Это Холодный родник. Источник, который выходит глубоко из-под земли и который со временем образовал этот пруд.
— Он… он бездонный?
— Нет, конечно. Но берега очень крутые. Слишком крутые для такого карапуза.
Колени у меня дрожали, когда мы шли обратно к домам. «Спасибо» прозвучало бы в этой ситуации жалко и нелепо.
— Пойдем к нам, — предложила я. — Ты, кстати, завтракал?
Мы уже закончили завтрак и допивали кофе, сидя на лужайке перед домом, когда до нас донесся треск мотоцикла.
— Это Бьёрн-Эрик Ульссон, — сказала я небрежно и была поражена переменой, произошедшей в Эрланде. Только что он сидел, непринужденно болтая о птицах и растениях в разных частях Скандинавии, а теперь вдруг словно окаменел, напряженно вглядываясь в поворот дороги позади некрашеного сарая.
А затем события развивались стремительно.
К ограде двора подъехал синий лакированный мотоцикл Бьёрна-Эрика, остановился и сгрузил бидон с молоком. С мотоцикла слезла незнакомая девушка.
— Она… она совершенно не знала, как ей добраться сюда, так что я подвез ее, вот.
Он нервно провел рукой по волосам, покосился смущенно на стройную девушку, пробормотал «Ну, пока» и уже собирался снова завести свой мотоцикл, когда взгляд его упал на моего сотрапезника.
Юноша вдруг побледнел, так что лицо его стало почти зеленого цвета. Он мучительно сглотнул и прошептал:
— Эрланд! Я знал… я знал, что ты вернешься.
Внезапно он повалился на руль мотоцикла, повис на мгновение, словно тряпичная кукла, а затем с глухим ударом упал в траву. Он был в обмороке.
Девушка взвизгнула от испуга, Юнас с дрожащей нижней губой ухватился за меня, а Эрланд посмотрел на юношу, распростертого у его ног, и пробормотал:
— Кто бы мог подумать, что он уже такой взрослый! Да, прошло куда больше времени, чем я думал…
Поход в Черный Склон
Он повернулся на каблуке и исчез в кухне, и через секунду появился с ковшом холодной воды, который и опрокинул на голову Бьёрна-Эрика. Когда это дало ожидаемый эффект, и юноша начал приходить в себя, Эрланд сказал коротко и с сарказмом:
— Лучше я избавлю его от своего присутствия. Спасибо за завтрак.
С этими словами он удалился.
— Фу, черт! — воскликнула вновь прибывшая юная особа. — Какой жуткий тип. Кто это?
— Он… его зовут Эрланд, — простонал Бьёрн-Эрик. — Эрланд Хёк. И он…
Однако тут он вынужден был стиснуть зубы, чтобы побороть приступ дурноты, и мы больше ничего по этому поводу не услышали.
— Меня гораздо больше интересует, — сказала я, — кто вы и по какому делу приехали сюда в Змеиное Озеро?
— О, боже, разве я не сказала? — она вежливо протянула руку. — Нина Оман. Меня послала сюда Камилла.
— Камилла?
— Ну да. Она сочла, что кто-то должен составить компанию госпоже Буре, пока она слетает в Глиндебурн, чтобы спеть графиню в «Фигаро», потому что Лейла Генсер неожиданно охрипла, и когда она случайно повстречала меня на площади Норрмальм и я сказала, что мне не на что поехать в отпуск, она тут же дала мне деньги на билет и уговорила меня ехать сюда, и я, конечно, жутко обрадовалась, потому что мне никогда не случалось жить в настоящем лесу, а в городе сейчас такая духота, что просто невозможно, хотя госпожа Буре, может быть, и не в восторге от такой перспективы, потому что привыкла к другому обществу, хотя я обещаю помогать и быть полезной, и потом, всегда лучше быть вдвоем, чем одному, если что-нибудь вдруг случится, а с детьми я умею обращаться, так что я буду просто счастлива, если вы разрешите мне остаться…
Она умолкла, вероятно, потому, что ей нужно было перевести дух, и я вдруг с неожиданным облегчением поняла, что эта ее говорливость была искусственной и происходила от неуверенности и волнения. Она была очень мила и скромно одета — в широкой цветастой юбке и простой белой блузке. У нее были светлые волосы, прозрачная белая кожа, а шея и руки выглядели такими тонкими, что вызывали мысль не о стройности или сидении на диете, а скорее о недоедании. Ей необходимы были солнце, воздух, еда, причем все это в больших количествах, и я поняла без особой покорности обстоятельствам, что мне не удастся сложить свои пожитки и сбежать из этой деревни с ее тайнами и мистериями. Хитрая Камилла прислала ко мне Нину Оман специально для того, чтобы помешать такому развитию событий.
Вообще же тоненькая восемнадцатилетняя Нина оказалась действительно очень полезной. За два первых часа своего отпуска она успела сварить кофе бледному и смущенному Бьёрну-Эрику, с его помощью доставить наверх пакеты с едой из потерпевшего крушение автомобиля, сварить лосося, который, судя по виду и запаху, нисколько не пострадал, завоевать глубокое доверие Юнаса, помахать уже значительно менее бледному и смущенному мотоциклисту, а также рассказать кое-что о себе. Из того, что она рассказала, мне стало совершенно ясно, что она действительно регулярно недоедает. Окончив школу, она устроилась, продавцом в обувной магазин в Гамла Стан[7].Она снимала крошечную дешевую квартирку на Бирка-гатан — о родителях не сказано было ни слова — и обедала во всяких дешевых закусочных в те дни, когда вообще обедала. Дело в том, что у нее было свое хобби, мечта, несчастная любовь, которая поглощала все ее доходы и заставляла ее отказываться от бифштексов и гамбургеров, а также новых платьев и поездок в отпуск.