Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 50)

В понедельник длинная сухощавая фигура комиссара снова появилась в ателье в самый разгар судорожных приготовлений к одному из самых престижных показов мод сезона. Он прошел мимо великолепных кроваво-алых, каштаново-коричневых и малахитово-зеленых творений, нечаянно оскорбил до глубины души Ивонне Карстен, не заметив ее, несмотря на наклеенные ресницы и декольте, вольно простирающееся до самого пупка, и провел, несмотря на всеобщую спешку и задерганность, те три допроса, ради которых пришел.

Асте Арман пришлось покинуть свое место у окна в примерочной и усесться на заваленный тканями деревянный стул возле огромного зеркала в стене. Кристер сразу же перешел к делу.

— Почему ты не сказала мне ни слова о той роли, которую сыграла Вероника Турен в смерти Улофа Юнга? Или о ее двойном влиянии на судьбу Марии Меландер?

— Двойном?

— Папа и его долг в пять тысяч, который высосал из него все соки. А теперь еще и связь девушки с мужем Вероники. Ведь ты знала и о том, и о другом.

Он сказал это сухо и жестко. Она стала перебирать пальцами позолоченные жемчужины на своем ожерелье, но это был единственный признак ее смущения. Ее голос звучал спокойно и твердо, и она уверенно взглянула в глаза Кристеру.

— Да, я знала об этом. Мне доверили чужую тайну и доверили именно потому, что надеялись, что я не разболтаю ее… ни при каких обстоятельствах.

— Ты могла бы избавить меня от необходимости ездить в Бергарюд.

— Для меня куда приятнее, — невозмутимо ответила она, — что ты копаешься в личных делах моих подопечных без моего участия. Я очень привязана к Марии… и к Гунборг Юнг тоже, они обе нужны мне в моей фирме. Я не хочу, чтобы они отвернулись от меня за то, что я предала их — когда весь этот кошмар закончится.

— Если твоя серьезная маленькая закройщица выйдет замуж за туренские миллионы, она в любом случае не останется работать у тебя.

— Нет… нет… я понимаю.

— Аста, тебе самой случалось когда-нибудь одалживать деньги у твоей состоятельной подруги?

— Почему ты так думаешь? Ведь ты так думаешь, это видно по тебе.

— Наверное потому, что она вела себя здесь так, словно она, а не ты, владеет этим ателье — в тот вечер, когда я повстречал ее здесь.

Аста Арман улыбнулась — беспомощно и одновременно обезоруживающе.

— Разумеется, ты прав. Фольке и Вероника подписывались под банковским кредитом для меня, когда я начинала свое предприятие. Этот кредит погашен много лет назад, но ведь долг благодарности остается навсегда. Во всяком случае, по отношению к Веронике… Она была такой.

— Как ты считаешь, деньги, которые она и ее отец давали взаймы, были для нее средством властвовать над другими людьми? Она наслаждалась этой властью?

— О да, разумеется. Ей ужасно нравилось играть с теми, кто был полностью зависим от нее, мучить их. В ней была какая-то ущербность. Мне было жаль ее.

— Как ты думаешь, она могла поддаться на шантаж? Чтобы сохранить свой брак, свою репутацию?

— Вероника? Никогда в жизни! Она могла купить молчание, преданность, все, что угодно, но она ни за что не позволила бы вынудить ее покупать — ты понимаешь, в чем разница?

— Да. И я подозреваю, что на этот раз ты совершенно права. О кей, не буду тебя больше задерживать. Теперь пошли ко мне, пожалуйста, Марию.

По указанию госпожи Арман Мария сняла оливково-зеленый халат и ходила теперь в приталенном аспидно-сером платье из материала, который Кристер определил бы как фланель. Это платье приятно облегало ее стройную фигурку, оттеняло белую кожу и почти неправдоподобно подчеркивало два главных достоинства ее внешности: серые глаза и светлые волосы.

— Я посетил Бергарюд, — сказал Кристер и увидел, как краска залила ее лицо и шею. — И я узнал кое-что о вашем отце и его отношениях с Вероникой Турен. Было бы в высшей степени справедливо выслушать теперь вашу версию.

Она не спросила: Что сказали соседи и другие жители прихода? Не говорили ли они плохо об отце, обо всех нас? Не забыли ли они…?

Она сжала руки на коленях и ответила с той серьезностью, которая, наверное, была свойственна ей еще в детстве, когда она переживала все те события, которые сейчас описывала ровным негромким голосом.

— Мне было всего три года, когда все это началось. В приходе собрали пять тысяч крон на ремонт церкви, но тут началась война и проект отложили на неопределенное время. Отец был своего рода кассиром в комитете по ремонту церкви, и все шло хорошо, пока деньги лежали в банке, но потом эти подозрительные смоландские старички вообразили, что во всех банках сидят евреи, что Гитлер придет и захапает себе их денежки, и тогда они забрали деньги из банка и заперли в ризнице вместе с церковным серебром.

Кристер Вик подавил улыбку — эту деталь бергарюдский рассказчик опустил в своем повествовании. Но Мария была не в состоянии воспринимать комизм ситуации.

— У отца был ключ от сундучка с деньгами, и перед этим соблазном он не мог устоять. Он был беден, много болел, в хозяйстве было слишком много дыр, которые надо было залатать. Так что деньги вмиг растворились, а тут должна была состояться ревизия, и я помню, хотя я была тогда совсем маленькая, как он плакал дома и советовался с мамой, как ему быть. Ну вот, а потом он отправился в усадьбу к Грену — и там ему дали денег взаймы.

— Вы говорите с такой горечью, как будто можно в чем-то обвинить Эрика Грена. По-моему, было очень любезно с его стороны — дать взаймы такую сумму без всяких гарантий.

— Эрику Грену не нужны были гарантии, — с отвращением проговорила она. — Вместо этого он повышал ренту. И отец оказался полностью в его власти. А позднее — во власти Вероники. Но он работал, как зверь, рубил и возил дрова, хотя по вечерам, приходя домой, кашлял кровью. «Лучше я помру, — говорил он, — чем останусь должен этой чертовке хоть одно эре». И в конце концов он расплатился с ней. Но тут же умер.

— Сколько лет вам было тогда?

— Пятнадцать.

— И вы все время знали об этом — о растрате, о долге, о его отношениях с кредиторами?

— Да.

— А остальные жители Бергарюда? Когда они узнали, что он украл деньги из церковной кассы?

Она вздрогнула от этой беспощадной формулировки.

— После смерти отца. Мы все были в таком отчаянии, что не могли больше молчать об этом.

— Скажите, фрекен Меландер, вы до сих пор считаете, что на Веронике Турен так или иначе лежит ответственность за смерть вашего отца?

— Не-ет. Не то, чтобы прямая ответственность…

— Но тем не менее, вы так считаете? Таким образом, у вас есть еще один мотив, чтобы убить ее…

— Еще один? — Ее глаза потемнели от волнения. — Комиссар хочет сказать, что… что Хенрик — второй мотив? Но мне не нужны его деньги, мне нужен только он сам, и потом, он обещал, что разведется с ней, зачем же мне было убивать ее?

— Вы отдаете себе отчет в том, что ваше алиби основывается на показаниях директора Турена, а его алиби — на ваших показаниях? Если один из вас лжет относительно времени между половиной восьмого и восемью часами вечера, то второй вполне может быть убийцей.

— Да, — сказала она, — я… я тоже думала об этом. Но в таком случае…

— Да-да?

— В таком случае кто же находился здесь в ателье в девять часов вечера — тот, кто не открыл Ивонне, когда она звонила и колотила в дверь?

…Третий допрос был лишен всяких сюрпризов, поскольку Гунборг Юнг была заранее предупреждена о его намерении предпринять поездку в прошлое. Спрашивая его о результатах поездки, она говорила почти веселым тоном:

— Ну, и как там в старом добром Бергарюде? Вас угостили чем-нибудь из местных деликатесов?

— О да, торт со сливками, домашние булочки и черный как ночь кофе. И немного сплетен за чашечкой кофе, сплетни о том, каково ходить в должниках у Вероники Турен.

— Это вряд ли может для кого-то быть новостью, — сухо ответила она. — Разве не это я пыталась втолковать комиссару каждый раз, когда мы встречались?

— Да. Однако госпожа Юнг каждый раз опускала самые интересные детали. И самые трагичные.

— О том, как Карл Эрик Меландер выкашлял все свои легкие? — спросила она, глядя на Кристера леденяще-холодным взглядом. — Или как я десять лет назад снимала своего мужа с крюка в дровяном сарае? Дорогой мой, когда против своей воли оказываешься замешан в расследовании убийства, инстинкт самосохранения мешает разом выболтать все, что надо и не надо.

— Да, это очень разумная мысль. На самом деле довольно нечасто случается, чтобы человек ждал десять лет, прежде чем дать выход своим чувствам и отомстить таким кровавым способом, но в нашем деле возможно всякое. Напротив, сплошь и рядом случается, что человек убивает, чтобы получить деньги или избавиться от долга, особенно если выплаты по долгу затягиваются до бесконечности.

Теперь ее седая голова поднялась выше, чем прежде.

— Я решительным образом не понимаю…

— Зато я хорошо понимаю, почему госпожа Юнг так много работает сверхурочно. Долг вашего мужа был еще далеко не выплачен, когда он умер, а Вероника Турен не тот человек, который прощает долги кому бы то ни было. Вполне понятно, что вы в конце концов устали и вместо очередной ренты воткнули ей в грудь ножницы.

— Да, — неожиданно проговорила она. — Если бы не Ульф, я думаю, я бы так и сделала.

— Если бы не Ульф, вы давно бы взбрыкнули и отказались платить, сколько бы она не угрожала вам полицией, скандалом и арестом имущества. В отношении самой себя вы — один из самых смелых людей, с которыми мне когда-либо приходилось иметь дело.