Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 49)
— Я далеко не специалист по Тегнеру, — сказал Кристер, — но, по-моему, эта могила тем не менее очень в его стиле. Ты не находишь?
Кам поежилась, несмотря на яркое солнце, и прочла на память самые мрачные строчки во всей шведской поэзии:
И когда темно-красная машина Кристера выехала из города и взяла курс на север вдоль озера Хельгашен, она повторила:
— Могилы запах всюду следует за нами. Кристер, какая ужасная формулировка! Я все никак не могу отделаться от этих строк.
— Но ведь так оно и есть, — мрачно ответил ее будущий муж.
— Да. Да, ты и должен смотреть на это именно так.
Он бросил взгляд на ее тонкое лицо, постоянно меняющее свое выражение.
— Ты, наверное, никогда не привыкнешь к моей профессии, правда?
— Нет, — сказала она честно. — Но я выйду за тебя замуж.
Неожиданно к ней вернулось хорошее настроение.
— Ведь именно это многие поколения женщин и делали — выходили замуж за мужчин и их профессии, которые были им отвратительны.
— Это еще что такое? Уж не хочешь ли ты сказать…? Смотри, Эрская церковь. Ну-ка, достань карту, и мы посмотрим, будет ли от тебя какая-нибудь польза в качестве жены полицейского.
Они долго пробирались по извилистым проселочным дорогам, мимо озер, мимо рощиц, где уже распустились подснежники, и увидели, наконец, табличку, указывающую путь на Бергарюд.
— Кристер, что ты надеешься найти в этом идиллическом захолустье? Кого ты собираешься повидать?
— Я сам пока не знаю. Но мы можем попробовать начать с пасторской усадьбы.
Перед воротами большого белого пасторского дома стояло несколько автомобилей.
— Мы попали как раз вовремя, — весело констатировала Камилла, проведя расческой по мягким каштановым волосам, поправила свой соломенного цвета костюм и приготовилась к выходу.
Четверть часа спустя она сидела и поглощала домашние булочки семи разных сортов и торт со сливками, очаровывая всех без исключения — семью пастора, пенсионеров, детей и крестьянских жен. И Кристер понял, что ему несказанно повезло. Вместо того, чтобы болтаться по всему Бергарюду, ища наугад возможные источники информации, он мог, сидя в любимом кресле пастора и попивая великолепный крепкий и ароматный кофе, переговорить со многими обитателями этого церковного прихода. Уяснив себе, что нужно незнакомому комиссару криминальной полиции, скромный и любезный пастор посылал к столу во внутренней комнате именно тех, кто был ему нужен, не афишируя, по какому делу он прибыл, и не создавая вокруг этого ненужную шумиху. И то, что они говорили ему, почти полностью соответствовало тому, что они говорили друг другу с тех пор, как до них дошло известие об убийстве Вероники Грен.
— Нет, это вовсе не удивительно. Это должно было произойти рано или поздно, — начал морщинистый старичок лет семидесяти.
— Почему? У нее было много врагов?
— Да, как и у ее отца. И во всем этом его вина. Воспитывай он девочку иначе, она могла бы быть совсем другой. Но он только и знал, что баловал ее без всякой меры.
Разговор подхватила жена старичка, куда более бойкая и общительная.
— Он был в то время уже стар, этот Горный король. Когда родилась Вероника, ему было пятьдесят. До нее у него не было детей, так что он прямо-таки умом подвинулся. И можно себе представить, каково ему было — огромный двор и несметное количество денег, которые он просто складывал в кучу — и ни одного наследника.
— Вы говорите, складывал в кучу. Что нужно делать, чтобы собрать кучу денег достоинством в миллион? Неплохо было бы знать рецепт.
— Нет-нет, — сказала она с досадой. — Этот рецепт не для честных людей. Он спекулировал напропалую, и во время войны, и после, вел грязные делишки. Тьфу на это дьявольское отродье, я не хотела бы прикасаться к его деньгам даже щипцами.
— А ростовщичеством он тоже занимался? — спросил Кристер, расслабленно покуривая свою трубку. За круглым столом на несколько секунд воцарилась полная тишина. Торговец, который до сих пор держался в стороне и не принимал участия в разговоре, откашлялся было, но его опередил учитель народной школы с респектабельным брюшком.
— Да, — подтвердил он. — Грен одалживал деньги под баснословные проценты. Тем беднягам, которые брали у него в долг, приходилось постоянно гнуть спину, чтобы только выплачивать ренту, но в общем и целом он довольствовался этим. Куда хуже стало после его смерти, когда делами стала заправлять Вероника. Она требовала немедленно платить и ренту, и амортизацию, и, разумеется, она имела полное право это делать, но…
— Но — что?
— Понимаете, все зависит от того, как это делается. А Веронике Грен человеческие чувства были незнакомы. Даже с банком можно разговаривать, приводить какие-то аргументы — а с ней нет. Задолго до того, как она вывала замуж за Фростелля и стала измерять свое состояние шестизначными числами, она угрожала семьям бедняков, что вызовет полицию и опишет все их имущество, если они не заплатят ей все до последнего эре[27]. Извините, я немного разнервничался, но дело в том, что я преподаю в местной школе уже тридцать лет и знаю всех в округе И… здесь произошли две настоящие трагедии на этой почве, которые не так-то легко забыть.
— Семья Юнг?
— Да. Разумеется, было до крайности наивно со стороны Улофа Юнга поставить все на фруктовый сад, в нашем климате такое предприятие практически обречено на неудачу, а когда началась война, да еще ударили холодные зимы, он оказался в ужасном прогаре и вынужден был брать в долг еще и еще, однако от идеи своей не отказался, и еще десять лет назад поддерживал этот сад в приличном состоянии. Если бы Вероника Фростелль дала ему хоть чуть-чуть вздохнуть свободно, он никогда не оказался бы банкротом…
— А вторая трагедия?
И снова в комнате возникла странная тишина, так что стал слышен гул многих голосов за стеной.
— Там речь шла о сравнительно небольшой сумме, — сказал, наконец, морщинистый старик. — Пять тысяч — это совсем не так много. Если бы он сказал мне, я бы помог ему, и ему не пришлось бы изработаться до смерти, чтобы освободиться от нее — этой скаредной бабы. Но он никому ничего не хотел говорить. И я его понимаю.
— Ты был тогда в церковном совете.
— Да-да. Он взял все, что было у нас в кассе — деньги, предназначенные на ремонт церкви. И он не осмелился признаться в этом никому из нас. Но Эрик Грен — ему было все равно, он не спрашивал, вор ты или растратчик. У него он и одолжил эти пять тысяч и подложил обратно в кассу за день до ревизии. Вот так он и попал в лапы к Гренам — сперва к старику, а затем к его дочери.
— Однако деньги он им все-таки выплатил, — сказал торговец с ноткой восхищения в голосе. — Он работал, гнул спину, отказывал себе во всем и отдал все до последней кроны. Но здоровье его подвело — у Меландера был туберкулез. И когда он отправил самую последнюю сумму, ему настал конец. Он лег на скамью в кухне и в одночасье умер.
— Меландер? — переспросил Кристер и не заметил, как его трубка погасла. — Так вы говорите об отце Марии Меландер?
— Да-да, именно, — закивал старичок. — Они все были тоща вне себя, и Мария, и остальные дети. Обвиняли во всем Веронику, говорили, что все было бы иначе, будь в ней хоть капля жалости.
— Я считаю, что она была права, — проговорил учитель, впрочем, без особой уверенности. — Карл Эрик Меландер совершил, во-первых, преступление, а во-вторых, большую глупость, что обратился к помещику Грену за помощью, чтобы покрыть растрату. А потом он попросту уморил самого себя, чтобы сгладить последствия этих двух своих ошибок. Нет, то, что случилось с Ульфом Юнгом — в сто раз ужаснее…
Никогда раньше Кристера не раздражало так сообщение о том, что Камилла Мартин будет петь. Хотя, разумеется, было очень мило с ее стороны выступить здесь в прокуренной комнате и после такого количества булочек и торта со сливками. Она просто и искренне спела ту единственную песню, которую пастор мог позволить себе саккомпанировать ей.
Кристер философски подумал о том диссонансе, который создает эта песня со всей жизнью покойной Вероники Грен, Едва в столовой за стеной снова зазвучал гул голосов, он вернулся к прерванному разговору:
— Итак, сад Улофа Юнга не принес ожидаемого дохода, а Вероника Фростелль отказывалась дать ему отсрочку в амортизационных платежах. А что было дальше? Ведь наверняка было еще что-то, что Гунборг Юнг не рассказала мне. Что именно?
— Дальше он унизился до того, — сказал школьный учитель, — что сам поехал в Стокгольм лично умолять госпожу Фростелль об отсрочке. Вернувшись оттуда, он даже не зашел в дом повидаться с Гунборг и мальчиком. Она нашла его несколько часов спустя — он повесился в дровяном сарае.
Глава тринадцатая
Деньги.
В деле об убийстве Вероники Турен речь все чаще заходила о деньгах.
Пока личный юрист покойной вместе с экспертом криминальной полиции занимался делом о наследстве и изучал, как Хенрик Турен справлялся с управлением собственностью семьи Туренов, пока инспектор криминальной полиции Давидсен пытался разобраться в финансовых делах модельера Жака Юнссона, не установив еще, впрочем, ничего более существенного, чем тот факт, что шикарная жизнь, которую он ведет, никак не соотносится с его официальными доходами, Кристер Вик упорно занимался теми небольшими денежными суммами, которые в свое время причинили так много горя в приходе Бергарюд и Смоланде.