Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 12)

С тех пор прошло уже восемь лет.

Все это он рассказывает мне в темную летнюю ночь до самого рассвета.

Дрожа от холода, связанного скорее с этими воспоминаниями, я пытаюсь стряхнуть с себя тени прошлого, освободиться из того водоворота чувств — ужаса, отвращения и сочувствия, который завертел меня. Но меня переполняет страх.

Пятнадцать лет с тех пор, как все это случилось… Восемь лет с тех лор, как он вышел из тюрьмы…

Он ждал восемь лет.

Но в конце концов он все-таки вернулся.

Разговор о виновности

Тяжелая гнетущая тишина, которая могла бы возникнуть, когда он закончил свой рассказ, тем не менее, так и не возникла. Юный девичий голос, преисполненный гнева и возмущения, донесся до нас из-за приоткрытой двери.

— Какой кошмар! В жизни не слышала ничего более ужасного! Неужели они имели право засадить человека в тюрьму за преступление, о котором он даже понятия не имеет?

— Нина! Ты все это время подслушивала?

— Я вошла на цыпочках, потому что я думала, что ты спишь. Вы не заметили меня, а дверь была открыта, так что я просто не могла не слушать. Это ужасная невоспитанность, да? Вы на меня сердитесь?

Она села за кухонный стол, повернув к Эрланду свое худое бледное лицо — хрупкая, светловолосая и очень юная девушка.

— О нет, — сказал он, и его серо-голубые глаза под тяжелыми веками были абсолютно лишены выражения. — Все уже произошло, так что не имеет смысла ругаться по этому поводу.

— В этом вся ваша жизненная философия, не так ли? когда вас обвинили в этом кошмарном убийстве, вы отреагировали так же. Все уже произошло, и не имеет смысла защищаться.

Его глаза ожили, он посмотрел на нее с явным интересом.

— Вы считаете, что это имело бы смысл?

— Ясное дело, — сказала она убежденно. — Они не могут осудить невинного человека, если сам он отрицает свою вину. А вы только поддакивали им, так что они действительно вбили себе в голову, что это вы убили его.

— Нина, — выдохнула я. — Ты понимаешь, что ты говоришь? Откуда ты можешь знать, что Эрланд… что он… — А ты не веришь в это? — спросил он, медленно обернувшись ко мне. — В то, что я невиновен?

— Но суд, — пробормотала я, — ведь суд признал тебя виновным. Тебя осудили на десять лет не только на основании твоего собственного признания.

— Нет, конечно нет, я это уже говорил. Против меня было множество косвенных улик. Хуже всего было то, что я и Роберт открыто враждовали — это хором подтвердили все местные жители. Кроме того, мы были одни там на Черном Склоне, и в руке у меня по-прежнему была двустволка, когда…

— В этом-то все и дело! — нетерпеливо выпалила Нина и, сама того не заметив, стала говорить ему ты. — Если бы ты действительно убил того несносного парня, ты бы не стал, как дурак, сидеть с этим ружьем в руке и ждать, пока прибегут люди и увидят тебя в этом положении. Тогда ты постарался бы выкинуть его в окно или вложить в руки этому, как его там…

— Все это очень мило с твоей стороны, но из тебя не получился бы хороший адвокат. Ты забываешь одно исключительно важное обстоятельство во всей этой трижды проклятой истории.

Она надула губы, как ученик, которому не дали до конца ответить старательно вызубренный урок.

— Какое именно?

— Что я был в шоке, в полусознательном состоянии, потерял память. Как боксер в нокауте, который уже не в силах подняться. Я был не в состоянии осмысливать свои действия и даже понимать, что происходит.

— Вот именно, — упорствовала Нина. — Тот момент, когда ты был в отключке — самый неясный во всей этой истории. Ведь именно в эти минуты кто-то другой мог убить этого парня и вложить ружье, твое ружье, тебе в руки. Ты никогда не задумывался над такой возможностью?

— Я? Задумывался ли я? О, господи! Почему, по-твоему, я здесь? И почему я написал Кристеру Вику?

И тут отдельные кусочки мозаики разом встали на место. Я посмотрела на него так пристально, что он спросил встревоженно:

— Что такое, Пак? О чем ты думаешь?

— Ты сказал Лидии Ульссон, когда мы сидели на крыльце, что цель твоего приезда в Змеиное Озеро — найти правду.

— Да.

— Правду о том, кто же на самом деле убил ее сына?

Я старалась смотреть на него таким же проницательным и твердым взглядом, как и он на меня.

— Ты допускаешь вероятность того, что его все-таки убил ты сам?

— Да, несомненно.

Я вздохнула печально, но с некоторым облегчением.

Нина же не скрывала своего разочарования.

— Ты совершенно безнадежен. Будь я на твоем месте, я была бы просто в бешенстве, я бы из-под земли достала того негодяя, который замешан в этой истории, чтобы разорвать его на клочки. А ты, ты сидишь, как истукан, и говоришь, далее глазом не моргнув: «Разумеется, не исключено, что в убийстве виноват я. Однако вполне вероятно, что это был кто-то другой. Вот и все, что я могу сказать по этому поводу».

— Нет, Нина, дитя мое, — сказал он мягко. — Я мог бы сказать по этому поводу гораздо больше, чем ты думаешь. Но ты должна понять одну вещь. Десять против одного за то, что я все-таки виновен. Долгое время после суда я, как и те, кто меня судил, был уверен в том, что так оно и есть. И только в последние годы моего заключения в голове у меня начали бродить сомнения.

— Почему? — спросила я. — Случилось что-нибудь необычное?

— Да, случилось. И это, в свою очередь, вроде бы начало пробуждать мою дремавшую память. Нет, нет, — покачал он головой, увидев наше любопытство и нетерпение, — это не значит, что она вмиг очнулась, как спящая красавица. Но мне все чаще стали мерещиться смутные видения того злосчастного вечера. Разумеется, я поначалу подозревал, что это всего лишь галлюцинации, что я принимаю желаемое за действительное, что это — как мираж в пустыне, иногда мне казалось, что я путаю последовательность событий, но эти слабые проблески заставили меня задуматься. И я думал, думал, думал — так, что чуть не сошел с ума. Мне стало легче, когда я вышел из тюрьмы — я переехал в Норвегию и начал строить свою жизнь заново, так что у меня не было времени оглядываться назад и размышлять. Хотя внутри все время что-то побаливало, словно старая рана. Подумать только, если… если…

Он не мог скрыть своего возбуждения. Он сглотнул несколько раз, так что кадык у него на шее подпрыгнул вверх-вниз, его зрачки расширились, глаза лихорадочно блестели.

— Вы понимаете? Вы понимаете, что для меня значит наконец добиться ясности?.. Даже если бы я получил доказательства моей собственной вины, доказательства, которые положили бы конец моим сомнениям, моим надеждам — это все равно было бы для меня облегчением. Но… но вы, конечно, вряд ли можете понять меня, ведь вы никогда…

— Мне, например, все предельно ясно, — серьезно сказала Нина. — Должно быть, куда приятнее отсидеть за решеткой, если ты это заслужил, если ты действительно укокошил парня.

— Слово «приятнее» здесь, пожалуй, не совсем подходит, — сказал Эрланд. Он расслабился и помягчел, кажется, даже улыбнулся девушке. — Но ты правильно поняла, о чем идет речь.

«Нет, — подумала я про себя, — речь идет о чем-то куда более таинственном и ужасном».

— Эрланд, что это за обрывочные воспоминания, которые преследуют тебя? — спросила я. — Они касаются только тебя и Роберта? Или в них присутствует кто-то еще?

И снова я увидела, как тяжелые веки опустились, словно занавес.

— Три часа ночи, и мы все трое устали. Я пойду, а вы ложитесь спать.

Он задержался на пороге, седой и сутулый, хотя совсем еще не старый человек.

— Если даже там и присутствует кто-то третий — как я могу назвать его имя? Нельзя строить такое чудовищное обвинение на всплесках моей памяти, которая уже предала меня однажды. Сперва мне нужно очень многое узнать — гораздо больше, чем я знаю сейчас.

Утро прошло в полном идиллическом покое. Бьёрн-Эрик, который сделал трогательную попытку пригладить свои непокорные вихры, передал телефонное сообщение от Ингрид, что у Кристины спала температура и что папа чувствует себя великолепно. Затем молодые люди испарились, а я стала играть с Юнасом в салочки. Мы бегали до тех пор, пока оба не повалились в изнеможении на пахучий белый клевер. Едва я донесла его до кровати, он тут же крепко заснул, а я поставила свой шезлонг под самым большим и тенистым кленом и последовала его примеру.

Сквозь сон я почувствовала, как кто-то подошел и сел на траву возле меня, но я менее всего ожидала увидеть Лаге Линдвалля.

Его костюм был очень уместен в жаркий летний день, однако не слишком выгодно оттенял его внешность — бежевые брюки безжалостно подчеркивали его избыточный вес, а рубашка с короткими рукавами обнажала веснушчатые руки, покрытые рыжей растительностью. Его круглое лицо было любезным и чуть беспокойным.

— Я позвал парней на помощь, и мы вытащили машину на дорогу, а потом я отогнал ее к мосту.

Однако он пришел, чтобы сказать нечто совсем другое, и когда я рассыпалась в благодарностях и мы полностью исчерпали тему машин и связанных с ними неприятностей, возникла натянутая пауза. Он нервно заерзал, и когда его глаза остановились на мне, я отметила, что он, несмотря на цвет волос и кожи, очень похож на отца благодаря темно-карим глазам, с той только разницей, что Наполеон всегда ассоциировался у меня с быстрой и неутомимой белкой, а Лаге в этот момент более всего напоминал большого грустного сенбернара.