Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 14)

Для Кристера Вика это была обыденная работа. Не верить никому и ничему. Трезво и хладнокровно оценивать все возможности. Я же почувствовала, как отвратительные подозрения шевелятся в моем мозгу и отравляют мои отношения к людям, с которыми я все это время общалась.

— Агнес…? — прошептала я.

— Да. Агнес. И Лаге Линдвалль был где-то неподалеку.

— А в деревне, — проговорила я почти с отвращением, — жил в то время Наполеон. И Манфред с Лидией, возможно, были там в гостях. И… и Бьёрн-Эрик?

Я считала, что Нина слишком занята мытьем посуды и болтовней Юнаса, чтобы слушать наш разговор, но она вдруг обернулась к нам и сказала терпеливым и нравоучительным тоном:

— Бьёрну-Эрику было одиннадцать лет, когда Роберт погиб. И он обожал своего брата. А вы с вашими инсинуациями…

— Нет-нет, Нина, — сказал Кристер, поднялся и дружелюбно потрепал ее по светлым волосам. — Но твой кавалер — пожалуй, единственный человек во всей этой компании, которого я ни в чем не подозреваю. Если мы, конечно, возьмем за рабочую гипотезу вторую альтернативу. А ситуация складывается так, что мы просто вынуждены это сделать. Пока, во всяком случае. Пойдем, Пак, мы застигаем медведя в его берлоге. Посмотрим, не можем ли мы слегка побеспокоить его. Я последую намеку Наполеона и поеду вниз на Плоский Холм.

Если бы я догадалась тогда, что затевает Кристер, я ни за что не согласилась бы сопровождать его и так бесстыдно воспользоваться гостеприимством милой Лидии Ульссон. Она тут же принялась варить кофе — тот факт, что он только что влил в себя по меньшей мере пол-литра этого благословенного напитка, никогда не являлся для комиссара Вика уважительной причиной, чтобы отказаться от приглашения выпить кофе — а потом любезно показала нам свою усадьбу.

Внутреннее убранство дома, как и внешнее, говорило об упадке былого величия. В больших просторных комнатах со многими высокими окнами стены были оклеены красивыми, но уже изрядно выцветшими обоями, шелковая обивка на большом диване в гостиной была потерта, а пианино с пожелтевшими клавишами издавало жалобные и фальшивые звуки.

— Его уже просто не имеет смысла настраивать, — сказала Лидия извиняющимся тоном. — Оно не держит настрой больше недели.

— А кто на нем играет? Сама госпожа Ульссон?

Она смущенно посмотрела на свои грубые мозолистые руки.

— Нет, я давно уже не играю. А вот Бьёрн-Эрик любит иногда побренчать.

— Какая потрясающе красивая печь, — сказал Кристер, стоящий по другую сторону стоптанного порога. — Я видел круглые печи в таком духе, но эта шестиугольная. Какая необычная форма! Ага, здесь стоит дата — 1792 год. Это, наверное, антикварная редкость. Откуда она у вас?

«Чего ты придуриваешься, — подумала я, — ты ведь прекрасно знаешь, откуда. Зачем ты мучаешь бедную Лидию?»

Однако ей не пришлось отвечать, потому что в дверь внезапно впрыгнул Наполеон. В помещении, как и на улице, он был в неизменной клетчатой кепочке, а вот с кожаной курткой он все же на время расстался, и под ней оказалась другая, тоже весьма потрепанная синяя шевиотовая куртка и рубашка в крупную клетку.

— Как дойдет до дела, с этим хитрым бесом надо держать ухо востро. Разве с ним можно делать дела? Разве я не принес ему пять вязанок отличнейших березовых дров? Это было перед самой пасхой, и дровишки были — высший класс. А теперь он говорит, что получил всего четыре вязанки, а пятой и в глаза не видел. Да уж, спроси, спроси его, где он стырил эту чугунную печь, потому что это воровство и грабеж среди бела дня, так и запиши в свой блокнот, если он, конечно, у тебя есть.

— Воровство и грабеж? Тьфу на тебя! — фыркнул у него за спиной Манфред Ульссон. — Разве он не брал у нас избушку в аренду, а? И разве он не сел потом на десять лет, бросив все добро?

Наполеон фыркнул в ответ:

— А разве ты не продал избушку мне, а? Потому что твои бабы хотели, чтобы ты поскорее избавился от нее. И разве не мне должна была достаться эта печь? Все твое, сказал ты, забирай себе все это барахло.

— Вы просто как дети, — спокойно вмешалась Лидия. — Ссоритесь из-за чугунной печи, когда ее владелец как раз вернулся обратно.

Манфред озадаченно почесал полукруглую лысину.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что он еще явится сюда, в мой дом, и будет требовать чего-то от меня? Это, черт меня подери, было бы слишком нагло даже для такого отпетого убийцы, как он.

— Папа, папочка! — умоляюще проговорила Агнес, которая как раз пересекала комнату, сгибаясь под тяжестью подноса с кофейником и чашками. — Пожалуйста, не порть нам отпуск разговорами об этой ужасной истории. Тем более, у нас гости, и вообще…

На этот раз на ней вместо кремового костюма было прямое ярко-красное хлопчатобумажное платье без рукавов. Это платье ей чрезвычайно шло, оттеняя ее золотистый загар и делая ее лицо с широкими скулами и большим ртом молодым и пикантным. Красный цвет выгодно подчеркивал черноту ее коротко остриженных волос с кокетливой челкой.

Однако она совсем не придала значения тому, что этот цвет очень дисгармонирует с цветом волос ее мужа — это бросилось в глаза, когда Лаге присоединился к нам за столом. Рядом с красной фигурой жены он совсем потерялся, его рыжие курчавые волосы поблекли и отливали желтизной. Зрелище было неприятное.

Но и разговор за кофе был далеко не из приятных. Давно мне не приходилось выдавливать из себя такое количество натянутых, ничего не значащих фраз. Кристер и не думал прийти мне на помощь. Он выпил свои четыре чашки, не проронив ни слова, и с каждой чашкой Лидия, Агнес и Лаге все больше нервничали. Наполеон к тому времени уже исчез, а Манфред Ульссон был внешне совершенно спокоен и громогласно уверен в себе. Он как раз вовсю хвастался своим бешеным успехом у женщин в молодости, так что его белые фарфоровые зубы то и дело блестели в самодовольной улыбке.

И тут раздался громкий стук в открытую входную дверь, и прежде чем кто-либо успел подняться с места, в гостиную Плоского Холма вошел Эрланд Хёк.

Его появление произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Агнес вскрикнула, Лаге попятился вместе со стулом, словно увидел привидение, Лидия опрокинула кувшинчик со сливками на вышитую скатерть, а Манфред вскочил во весь рост, схватил в приступе бешенства свою палку, которая была где-то неподалеку от него, и замахнулся ею, собираясь размозжить череп ненавистному непрошеному гостю. Я увидела матово поблескивающее, заостренное лезвие, когда оно просвистело в воздухе, и на этот раз мы с Агнес закричали в один голос.

Однако Кристер Вик оказался проворнее Манфреда. Он ухватился за палку и с ошеломляющей легкостью вырвал ее из рук разъяренного Ульссона. Затем он с леденящим спокойствием оглядел опасную палку и заметил:

— Еще одна редкая вещица, насколько я вижу. Настоящий горный топорик 1751 года изготовления. Да, в то время люди были правы, когда брали с собой орудие защиты, отправляясь в лес. Но теперь, двести лет спустя, это вряд ли необходимо.

— Дайте сюда палку, — прорычал Манфред. И тут впервые за пятнадцать лет в этой комнате раздался голос Эрланда Хека.

— Она принадлежит мне. Спасибо!

Он принял ее из рук Кристера, окинул мимолетным взглядом и повесил на спинку стула. Манфред снова набрал в легкие воздуха и проревел:

— Какого черта…

— Я предлагаю всем сесть, — сказал Кристер. — И если господин Ульссон еще не понял, то хочу подчеркнуть, что это я пригласил господина Хека прийти сюда.

Воцарилась мертвая тишина. Манфред уселся в полной растерянности. Эрланд нашел себе плетеный стул у него за спиной чуть наискосок.

Полосатый котенок подкрался и стал слизывать сливки с ковра. А Кристер Вик уставился на трещину в потолке, словно пытаясь разгадать все ее тайны.

Внезапно Лаге Линдвалль выпалил:

— Если это полицейский допрос…

Первые слова он проговорил с запалом не меньше, чем у тестя, но вдруг смешался и так и не закончил фразу.

Наконец заговорил Кристер Вик.

— Полицейский допрос? И да, и нет. Я выступаю здесь в качестве частного лица. Пока что. Но мне нужно не больше часа, чтобы государственная полиция из Эребру оказалась здесь. Эрланд Хёк не потребовал официального пересмотра дела — пока что. Но…

Дерзкий Манфред Ульссон вдруг утратил всю свою дерзость. Он словно бы усох и стал еще больше походить на скелет. И голос его звучал совсем глухо, словно исчерпав все запасы, когда он растерянно спросил:

— Пересмотр дела? Но… но ведь прошло столько лет. Он был осужден, отбыл наказание и уже давно вышел на волю. Разве теперь можно что-то изменить?

Он избегал смотреть на Эрланда, он говорил о нем, как об отсутствующем и обращался только к Кристеру, который тут же парировал:

— Суд мог принять неверное решение. К счастью, это случается нечасто, но все-таки может случиться. Особенно если свидетели дали заведомо ложные показания.

Это было страшное обвинение, брошенное в лицо тем, кто был главным свидетелем на этом процессе. Но еще страшнее было то, что ни один из них не произнес ни слова, не сделал даже попытки возразить. Они сидели неподвижно, беспокойно дыша, бледные и парализованные, и молчали, молчали.

— Эрланд Хёк, — продолжал Кристер, — подозревает, что не все в этом деле выяснено до конца. Моя задача — помочь ему подтвердить свои подозрения или опровергнуть их. Чем охотнее вы пойдете мне навстречу, тем быстрее и безболезненнее мы достигнем нашей цели.